Читать книгу Глубокое Речье - - Страница 4

Рассвет в Глубоком Речье не был прекрасным. Он не вспыхивал алым заревом, не заливал небо золотом. Он просачивался медленно, как лекарство в тело больного, окрашивая серое небо в оттенки свинца и грязной белой глины. Марина сидела на краю деревянного крыльца, свесив ноги. Туман еще не ушел с реки, влажный и холодный, он цеплялся за ее лицо, за волосы, собранные в небрежный узел. В пальцах она держала сигарету. Первую за день. Единственную минуту, которая принадлежала только ей, до того, как мир снова ввалился в ее жизнь с его требованиями, долгами и разочарованиями.

Она затянулась, и горький дым обжег легкие, принеся знакомое, успокаивающее головокружение. Это был ее утренний ритуал. Пять минут тишины, пять минут яда, которые давали ей силы, чтобы встать и снова стать той самой Мариной – хозяйкой кафе «У Марии», матерью-одиночкой, женщиной, у которой на лице навсегда застыло выражение усталой досады.

С крыльца был виден весь ее маленький мир. Напротив – старый амбар, крыша которого местами провалилась. Дальше – улица, ведущая к центру, по которой сейчас неспешно шла соседка, ведя на веревке тощую козу. И сзади, за ней, – ее кафе. Ее наследство. Ее проклятие. Большой дом, построенный ее дедом, был когда-то разделен на две части: внизу – столовая для рабочих с местного лесопилки, наверху – жилая квартира. Теперь столовая превратилась в кафе, а квартира стала ее тюрьмой.

Долги. Эта мысль пришла первая, как всегда. Она не была абстрактным числом на бумаге. Она имела лицо, голос и запах. Лицо поставщика мяса, вечно недовольного толстяка, который сегодня снова приедет и будет требовать деньги. Голос женщины из молочной фермы, которая вежливо, но настойчиво напоминает о задолженности за три месяца. Запах сырого мяса в подвале, которое она не может себе позволить выбросить, но и не имеет возможности обработать. Долг был тяжелым, живым зверем, который спал у нее на груди, и каждое утро она чувствовала его вес.

Антон. Вслед за долгами неизбежно приходили мысли о сыне. Вчерашняя сцена прокручивалась в голове снова и снова, но уже не с яростью, а с глухой, ноющей болью. Его дерзкое лицо, на котором она видела черты его отца, и в то же время – свою собственную подростковую непокорность. «Заткнись уже». Эти слова резали сильнее, чем нож. Она знала, что он не хотел ее обидеть. Это была просто его защита. Его броня. Но отчего-то эта броня била именно по ней. Он опять прогулял. Она знала. Знала по его бегающему взгляду, по тому, как он быстро ушел в свою комнату. Что он делал все это время? Где был? Вопросы висели в воздухе, безответные и страшные. Она чувствовала, как он ускользает от нее, как песок сквозь пальцы. Еще несколько лет, и он совсем исчезнет из ее жизни, оставив после себя лишь горькое воспоминание и пустую комнату.

Все достало. Эта фраза была ее постоянным внутренним монологом. Достала вечная нехватка денег. Достало однообразие дней, каждый из которых был точной копией предыдущего. Достало одиночество. О, это одиночество было самым тяжелым из всех чувств. Оно было не в отсутствии мужчин. Мужчин в ее жизни не было с тех пор, как отец Антона сбежал с молодой продавщицей из соседнего магазина четырнадцать лет назад. И она не скучала по ним. Она скучала по простому человеческому теплу. По тому, чтобы кто-то просто сел рядом, обнял и сказал: «Все будет хорошо. Я с тобой». Но таких слов в ее словаре не было. Да и в словаре окружающих ее людей, кажется, тоже.

Она докурила сигарету, бросила окурок в лужу под крыльцом и встала. Ноги затекли. Спина ныла. Ей было всего сорок два, но она чувствовала себя на шестьдесят. Каждый сустав, каждая мышца помнили бесконечные подъемы по лестнице с мешками муки и сахара, помнили часы, проведенные у плиты, помнили бессонные ночи, когда она сидела у постели больного Антона или просто лежала, глядя в потолок, считая в уме долги.

Она вошла в дом. Квартира пахла нафталином, старой мебелью и едва уловимым ароматом вчерашнего ужина. Обои в коридоре потрескались и облупились, открыв серую штукатурку, как шрамы на старом теле. В углу на кухне все так же капал кран. Она уже год собиралась его починить, но все как-то не доходили руки. Это капанье стало фоном ее жизни, как метроном, отсчитывающий секунды ее серой полосы. Она прошла мимо своей комнаты, заглянула в комнату Антона. Беспорядок. Кровать не застелена. На столе – разбросанные тетради, наушники, какой-то журнал. Она вздохнула. Что-то подсказывало ей, что сегодняшний день будет не легче вчерашнего.

Она спустилась вниз, в кафе. Пока оно было пустым и тихим, оно даже нравилось ей. Столы стояли ровными рядами, на стульях были надеты чистые, хоть и постиранные до дыр, накидки. Она любовалась им, как полководец своим войском перед битвой. Это было ее королевство. Маленькое, убогое, но ее. Она взяла тряпку и начала протирать столы. Движения были отточены, автоматичны. Она делала это не думая. Мыслей она была уже не в силах выдержать.

Всплыл образ вчерашнего клиента. Того, из Москвы. Она помнила его дорогую, но поношенную машину. Помнила его лицо – уставшее, с циничной складкой у рта. Он смотрел на нее так, как смотрят на экспонат в музее – с некоторым любопытством, но без всякого участия. Еще один столичный хмырь, который решил «отдохнуть на природе». Они приезжали сюда иногда, смотрели свысока, раздражались медлительностью и уезжали, оставляя после себя ощущение своей чужеродности. Ей было все равно. Он заплатил за еду и ушел. Как и сотни других. Он был просто функцией. Частью рабочего процесса.

Она закончила со столами, подошла к прилавку и включила кофеварку. Машина загудела, заполняя тишину уютным, рабочим шумом. Пора было начинать. Пора надевать свою маску. Маску грубой, уставшей женщины, которой на все наплевать. Маску, которая защищала ее от жалости, от сочувствия, от надежды. Потому что надежда была самым опасным чувством. Она давала обещания, которые никогда не сбывались. И она делала больно, когда рушилась.

Марина посмотрела на свое отражение в темном окне. На нее смотрела незнакомая женщина с усталыми глазами и тонкими, сжатыми губами. Когда-то, в далеком прошлом, в этих глазах блестел смех. Когда-то эти губы умели улыбаться. Но это было в другой жизни. В жизни, которую она едва помнила. Теперь была только эта. Серая, долгая, как бесконечная дорога. И она шла по ней, не зная, есть ли у нее когда-нибудь шанс свернуть на другую, солнечную тропу. А может, и не было. Может, все тропы уже заросли, и впереди ее ждет только такой же серый, унылый закат. Она вздохнула, поправила фартук и приготовилась встречать первый за день укол реальности – звонок дверного колокольчика, который возвещал о начале нового, ничем не отличающегося от других, дня.