Читать книгу Глубокое Речье - - Страница 6

Дом после вчерашнего потопа пах страданием. Смесь сырости, хлорки и чего-то неуловимо-гнилостного въелась в обои, в мебель, в одежду. Кирилл провел утро, пытаясь хоть как-то навести порядок. Он соскребал грязь с пола, выносил ведра за ведрами, открыл окно, чтобы создать хоть какую-то вентиляцию. Физическая работа была спасением. Она не требовала мыслей, она позволяла погрузиться в простое, животное действие. Но как только он останавливался, переваривая дух, мысли снова возвращались. И главной среди них была не труба, не испорченные вещи, а Марина.

Ее образ преследовал его. Не Марина из кафе, с ее кислым лицом и грубым голосом. А Марина из вчерашнего дня. Та, что с уверенными движениями специалиста разбиралась в хаосе его водопроводной системы. Та, чьи руки, казалось, знали секрет каждой гайки и клапана в этом старом доме. Он вспомнил ее сосредоточенное лицо, капли пота на лбу, то, как она, не моргнув глазом, полезла в сырой подвал. Это было не просто умение. Это была сила. Тихая, не выставляемая напоказ, но абсолютно реальная.

И, конечно же, ее последнее предложение: «Я тебе хороший борщ сварю». Это прозвучало не как обещание, а как мирный договор. Как приглашение перестать быть чужаком.

И вот теперь он снова шел к кафе «У Марии». На этот раз его шаг был не таким тяжелым. Он не чувствовал себя чужим, вышедшим на разведку. Он шел по приглашению. Он шел, чтобы увидеть. Чтобы понять. Он сам не до конца осознавал, что именно он хочет понять, но любопытство, то самое, острое и неприятное чувство, которое он давно в себе подавил, проснулось и требовало пищи.

Кафе встретило его полумраком и почти полной пустотой. Был поздний обед, основная волна посетителей уже схлынула. За столиком у окна сидела все та же компания пенсионеров, но теперь они говорили вполголоса, как будто устав от собственного гомона. Кирилл сел за дальний столик, в тени, откуда был хорошо виден и прилавок, и почти весь зал. Он достал книгу, которую захватил с собой, но не открыл ее. Он был здесь не за чтением.

Марина стояла за прилавком и что-то выписывала в большую учетную книгу. Ее лицо было напряженным, как струна. Она то и дело морщилась, водила пальцем по строчкам, потом с досадой зачеркивала что-то ручкой. Кирилл смотрел на нее и снова видел ту самую броню. Непроницаемую, холодную, созданную из долгих лет борьбы с бытом, с долгами, с одиночеством. Он уже знал, что под этой броней есть что-то еще. Но увидеть это было почти невозможно.

В этот момент дверь тихо скрипнула и вошла пожилая женщина. Она была маленькая, хрупкая, в старом, но опрятном пальто с небольшим воротником. В руках она сжимала потертую кожаную сумочку. Она остановилась на пороге, огляделась, как будто пытаясь сориентироваться в незнакомом пространстве, хотя, судя по всему, была здесь не в первый раз. Она подошла к прилавку и что-то тихо пробормотала.

Марина, не отрываясь от своих расчетов, ответила что-то резкое, не глядя на нее.

Женщина подалась ближе, приложив руку к уху.

– Что, доченька? Громче, я не слышу.

Кирилл увидел, как Марина напряглась. Она подняла голову, и на ее лице промелькнула тень привычного раздражения. Кирилл приготовился услышать грубый ответ, увидеть, как старушка будет смущена и уйдет. Он уже знал этот сценарий.

Но Марина вдруг замерла. Она посмотрела на старую женщину, на ее беспомощное лицо, на ее ухо, к которому она все еще прижимала ладонь. И что-то в ее лице изменилось. Напряжение спало. Резкие черты как будто смягчились. Она глубоко вздохнула, и этот вздох был не досадливым, а… терпеливым.

Она вышла из-за прилавка и подошла к женщине поближе.

– Я сказала, Анна Петровна, чего будете? – ее голос стал тише, ниже, в нем исчезла металлическая нотка. Он обрел теплые, бархатные обертоны, которых Кирилл в ней никогда не слышал.

– Ах, чай, доченька, чай с лимоном, – просительно улыбнулась старушка. – И пирожок. Если есть.

– Конечно, есть, – ответила Марина, и на ее губах появилась тень улыбки. – Ваш любимый, с яблоками. Я специально для вас оставила. Садитесь, я сейчас принесу.

Она помогла женщине сесть за столик, придвинул стул. Потом вернулась за прилавок, но уже не с тем раздраженным видом, а с какой-то внутренней сосредоточенностью. Она налила в чашку горячий чай, положила два дольки лимона, отрезала большой кусок пирога и положила его на чистую тарелку. Все это она делала медленно, аккуратно, с какой-то почти нежной заботой.

Она принесла заказ Анне Петровне и поставила перед ней.

– Осторожно, чашка горячая, – сказала она. – Сахар здесь.

Старушка начала есть, и Марина не ушла. Она присела на край стула напротив нее.

– Как здоровье, Анна Петровна? Давление не скачет?

– Да как тебе сказать, Маринушка, – вздохнула старушка, жуя пирог. – Старость не радость. Вчера сама сделала себе укол, а рука до сих пор болит.

– А ты другое лекарство коли, – посоветовала Марина. – Я тебе же говорила. И таблетки пей, которые я тебе давала.

– Да-да, помню… Ты такая добрая, Маринушка, никто обо мне не заботится, только ты, – пробормотала старушка, и в ее глазах блеснули слезы.

– Ладно тебе, – сказала Марина, и ее голос стал еще мягче. Она накрыла руку старушки своей сухой и шершавой ладонью. – Не раскисай. Все будет хорошо. Допивай чай, а то остынет.

Она просидела с ней еще несколько минут, выслушивая ее медленные, сбивчивые рассказы о соседях, о боли в суставах, о какой-то передаче по телевизору. Она кивала, что-то отвечала, и все это было пронизано такой простой, человеческой теплотой, что Кирилл, сидевший в своем углу, почувствовал укол чего-то очень странного. Это было не сочувствие. Не жалость. Это было… изумление. Он смотрел на эту сцену, и его мир переворачивался.