Читать книгу Детектив с Черным Шрамом - - Страница 4

Тишина после «стирания» Симбионта была обманчивой. Она не была покоем. Она была затишьем, густым и тягучим, как смола. Эоган шагал по переулку, и каждый его шаг отдавался в этой тишине гулким эхом, будто город прислушивался к нему. Воздух, пропитанный запахом гниющего металла и влажного камня, казалось, замерел в ожидании. Даже вездесущий шепот тумана стих, придавленный тяжестью только что свершившегося акта безжалостного порядка.

Именно в этой неестественной тишине его слух, отточенный годами в аду Линн-Кора, уловил аномалию.

Не гул, не скрежет. Тихий, многочисленный шорох. Будто по мокрому плоть-камню терлись десятки босых фарфоровых ступней. Звук был приглушенным, рассредоточенным, доносясь из переулков, с карнизов, из темных подворотен. Он был похож на шелест высохших листьев, если бы те могли двигаться с мертвенной, целенаправленной плавностью.

Эоган замер. Его пальцы непроизвольно сжали «Лунную подвеску». Логика молниеносно обрабатывала данные: не атака, не бегство. Приближение. Множественное. Неизвестный паттерн.

Из тени выплыла первая. Фарфоровая кукла с паутиной трещин на щеке и пустыми стеклянными глазами. За ней – вторая, третья. Они окружали его бесшумным, растущим хором. Их босые ноги не издавали ни звука. Одна из них, та самая с трещиной, сделала неестественно плавный шаг и потянулась к его блейзеру. Её движение было не агрессивным, а исследующим, будто она хотела понять текстуру ткани, ощутить её суть.

Эоган не отшатнулся. Его реакция была выверена и безжалостна в своей простоте. Мгновенное расстёгивание пуговиц, резкий сброс блейзера с плеч. Он оставил ткань в цепких фарфоровых пальцах, отступив на шаг.

В тот же миг стены вокруг него ожили. Плоть-камень зашевелился, и из его пор проступили десятки неоновых глаз. Они разомкнули веки и уставились на марионеток безразличным, всевидящим взглядом. Воздух загустел, наполнившись давлением этого безмолвного допроса.

И тогда из самой гущи тумана, словно материализуясь из самого страха, проявилась Она.

Плачущая Кукольница. Элея.

Её появление было не шагом, а проявлением, будто туман сгустился, обрёл плоть и душу. Высокая и хрупкая, она казалась живой скульптурой, высеченной из скорби. Её кожа была не просто белой, а фарфоровой, иссиня-бледной, и вся она была испещрена паутиной тончайших трещин, словно когда-то её разбили, а потом собрали воедино. Из этих трещин сочился тусклый, серебристый свет – свечение её внутренней, вечной боли.

Её лицо было удлинённым, утончённым, с чертами, застывшими в маске тихого отчаяния. Но главное – её глаза. Огромные, миндалевидные, цвета расплавленного серебра. В них не было ни зрачков, ни привычного белка – лишь мерцающая, жидкая металлическая гладь, и в их глубине стояла невыплаканная слеза, отражающая всё уродство мира. Эти глаза были настолько выразительными, что, казалось, вот-вот пророчат слово, но из её губ вырывался лишь беззвучный стон.

Её волосы. Длинные, струящиеся, они были не просто серебристыми. Это были живые волокна, тонкие, как паутина, постоянно находящиеся в лёгком, самостоятельном движении. Они колыхались вокруг неё, словно ощупывая воздух, и их переливы напоминали иней на стекле в лунную ночь. Казалось, каждый её волосок был антенной, улавливающей малейшие вибрации чужого горя.

Одета она была в лохмотья, но какие это были лохмотья! Это было платье-призрак, когда-то, быть может, бывшее роскошным, а ныне – многослойный саван из истончённого бархата цвета выцветшей черносливовой кости, полупрозрачного шифона пыльной луны и креповой ткани оттенка застывшего дыма. Края ткани были не просто рваными – они растворялись в нити, и эти нити серебристым туманом стелились по полу, смешиваясь с её волосами. На груди платья, там, где должно быть сердце, ткань проступала тем самым серебристым светом, что сочился из её трещин, словно незаживающая рана.

Марионетки у её ног зашептали. Не слова, а сухой, скрежещущий шепот, похожий на трение фарфора о фарфор. Они мелко задрожали, и несколько из них шагнули вперёд, образуя хрупкий, но решительный живой щит между своей Владычицей и неоновыми очами на стенах.

– Я… я не твой враг, – её голос был тихим, дрожащим, с паузами, словно каждое слово причиняло физическую боль. – Они… мои глаза… они видели. Внутри… того здания. Они чувствовали это. Такую… пустоту. От неё… болит здесь…

Она прижала фарфоровую руку к груди, где ткань платья проступала тем самым серебристым светом.

Эоган стоял недвижимо. Его голос, бархатно-хриплый, прозвучал с ледяным спокойствием.

– Наблюдение – не преступление. Но оно рождает вопросы. И у меня к тебе их теперь много.

– Они… их много! – её голос сорвался на высокой ноте, а марионетки зашептали громче, их стеклянные глаза бешено вращались. – Таких… пустых! Они как дыры… в мире! Мне больно на них смотреть! Я… я могу помочь. Мои дети… они везде. Они могут… слышать шёпот… который ты не уловишь.

– Много? – его губы чуть тронула тень чего-то, отдалённо напоминающего усмешку. – Интересно. Ты первая, кто пришёл жаловаться на шум от вселенской тишины. Твои «дети» могут слышать шёпот. А я могу его… прервать. Подумай, чей дар в этом городе полезнее.

Элея замерла. Её серебристые волосы застыли в воздухе, словно прислушиваясь. Она сделала крошечный, почти неуловимый шаг вперед, и марионетки-щиты тревожно вздрогнули.

– Ты… – её голос стал тише, но приобрёл странную, пронзительную ясность. – Ты не просто тишина. Ты… пробел в тексте. Место, где боль должна быть, но её нет. – Она медленно покачала головой, и по её щеке скатилась одна-единственная серебристая слеза, оставляя за собой тонкий, светящийся след. – Это… страшнее. Когда все вокруг кричит, а одно место молчит… оно притягивает внимание. Заставляет искать в нём смысл. Надеяться.

Эоган не моргнул, но его взгляд стал острее, пристальнее. Он изучал её не как угрозу, а как сложное, противоречивое явление.

– Надежда – это неоправданная экстраполяция на основе недостаточных данных, – парировал он, его слова были отточены и холодны, как скальпель. – Ты ищешь смысл в аномалии. Я же классифицирую её. Твоё внимание ко мне – ошибка восприятия. Перенаправь его на реальную угрозу.

– Ошибка? – она тихо рассмеялась, и этот звук был похож на треск тонкого льда. – А что, если твоя «классификация» – это просто способ не чувствовать? Я… я ношу в себе всю боль этого города. А ты… что носит в себе эта тишина, детектив?

Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Впервые за долгое время кто-то заглянул за его барьер не с вызовом, а с… пониманием? Эоган почувствовал лёгкое, почти забытое напряжение в челюсти.

– Я ношу факты, – отрезал он, но в его голосе впервые проскользнула едва уловимая жёсткость, защитная реакция. – А факты, Кукольница, – единственная валюта, которая что-то значит в этом мире. Боль – всего лишь шум. А против шума… у меня есть свои методы.

Он посмотрел на дрожащих марионеток, а затем вернул взгляд на неё. В его чёрных глазах читалось не отторжение, а холодное, безжалостное признание.

– Ты предлагаешь помощь. Я принимаю ресурсы. Но не ищи во мне отзвука. Его там нет.

Вопрос Элеи повис в воздухе, острый и неудобный. «Что носит в себе эта тишина, детектив?» Эоган почувствовал, как чёрный шрам на его щеке будто на мгновение похолодел ещё сильнее. Он не ответил. Вместо этого его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по её марионеткам, застывшим в готовности защитить свою хозяйку.

– Твои ресурсы, – его голос приобрёл практичную, почти деловую интонацию, отсекая личное. – Эти «дети». Их восприятие. На что оно способно? Конкретно.

Элея медленно выдохнула, и её серебристые волосы заструились чуть спокойнее, словно переключаясь вместе с ней. Она поняла, что отступление закончено. Начался торг.

– Они… чувствуют искажения, – её голос всё ещё дрожал, но в нём появилась странная уверенность знатока, описывающего свой инструмент. – Не саму ложь… а пустоту, что она оставляет. Разрыв между словом и мыслью. Они могут… вести к источнику этого разрыва. Как компас.

– Следопыты лжи, – заключил Эоган, мысленно каталогизируя способность. – А твой контроль? На каком расстоянии?

– Пока я их чувствую… расстояние не имеет значения, – она обняла себя за плечи, жестом, полным незащищённости, который контрастировал с её заявлением. – Но чем дальше… тем тоньше нить. И тем… громче для меня становится их боль, если их повредят.

В этот момент из тумана позади Эогана выплыли ещё две марионетки. Они были не одни. Они вели, почти волокли, человека в серой, потрёпанной униформе. Его маска «Цепного Пса» была сдвинута набок, из-под неё сочилась струйка запёкшейся крови. Он упирался, глаза его были полны животного страха, но фарфоровые пальцы сжимали его запястья с силой стальных тисков. Это был тот самый человек, что пытался скрыться после стычки у особняка.

Элея смотрела на Эогана, и в её огромных серебряных глазах мелькнуло нечто, кроме грусти – напряжённая, болезненная сосредоточенность.

– Они… нашли его. Он… он кричал о зеркалах. О долгах. Он знает… того, кто в стекле застрял…

Эоган медленно, почти театрально повернул голову. Его пальцы сжали подвеску. Он не выразил ни удивления, ни благодарности. Лишь холодный, профессиональный интерес.

– А вот это… уже поинтереснее, – его голос приобрёл металлический, опасный оттенок. – Ты не помогаешь. Ты предоставляешь актив. Объясни, зачем. Или я начну задавать вопросы ему, – он кивнул в сторону пленного, – а твоих «детей» буду использовать как наглядное пособие по хрупкости.

Угроза висела в воздухе, отточенная и реальная. Марионетки Элеи затрепетали, издав сухой, скрежещущий звук. Но сама Кукольница не отступила. Её сияющие глаза наполнились не страхом, а странной решимостью.

– Я устала, – прошептала она, и в этом признании была бездна усталости, накопленной за циклы. – Я устала только чувствовать. Я ношу в себе всю агонию Линн-Кора, и она не имеет смысла! Она просто… есть. Ты… ты превращаешь хаос в порядок. Ты находишь причину. Дай мне причину этой боли. Преврати и мой хаос… в порядок. Это единственная плата, которую я приму.

Эоган замер, изучая её. Он видел не шантаж, не манипуляцию. Он видел экзистенциальную потребность, столь же отчаянную, как и его собственная – потребность в смысле. Она предлагала ему свои глаза и уши, весь свой уникальный, болезненный дар в обмен на то, чего он, возможно, и не мог дать – на логику страдания.

Его взгляд скользнул с неё на дрожащего «Цепного Пса», а затем на его кота, который теперь сидел на карнизе чуть поодаль, его неоновые глаза спокойно наблюдали за разворачивающейся драмой. Весы потенциальной выгоды и новой, хрупкой ответственности качались в его сознании.

Наконец, он медленно кивнул. Это не было согласием. Это было признанием стратегической целесообразности.

– Он твой, – Эоган кивнул на пленного. – Его страх – твоя плата за первый взнос. Но помни, Кукольница, – его голос стал тише, но оттого лишь более веским, – я не исцелитель. Я архивариус. Я могу препарировать твою боль, каталогизировать её и поместить в ячейку с номером. Но я не могу сделать её меньше.

– Этого… и достаточно, – выдохнула Элея, и впервые за весь разговор на её губах дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку – печальную и обречённую. – Иногда… просто знать, что у чего-то есть название… уже легче.

Сделка была заключена. Странный, шаткий альянс между логикой и эмпатией, холодным расчётом и горячей болью, был скреплён дрожью одного испуганного человека и безмолвным согласием другого, который уже видел в этом лишь новый виток своей вечной охоты.

Сделка повисла в воздухе, хрупкая и неестественная, как паутина между двумя разными реальностями. Эоган повернулся к «Цепному Псу». Его пальцы начали ритмично постукивать по «лунной подвеске» – отрывистый, механический звук, словно отсчитывающий последние секунды чьего-то спокойствия.

– Ты носишь униформу системы, – начал Эоган, медленно обходя Лоркана. Его голос был ровным скальпелем, вскрывающим защитные слои. – Но дрожишь ты не перед ней. Долг… это не просто слово для тебя. Это физический груз. – Он остановился, заметив, как взгляд Лоркана непроизвольно скользнул к его собственным рукам, сжатым в бессильных кулаках. – Вы пришли не в одиночку. Значит, боялись не только его, но и последствий его исчезновения.

Лоркан затряс головой, глаза его метались в животном ужасе.

– Приказ… просто найти его! Но он был уже…

– Уже что? – мягко вставил Эоган, и эта мнимая мягкость была страшнее крика.

– В зеркале! – вырвалось у Лоркана. – Как пятно! И смотрел!

Элея, стоявшая в стороне, внезапно поднесла руку к виску, её пальцы нервно перебирали прядь серебристых волос – бессознательный жест, похожий на попытку настроить приёмник на болезненную частоту.

– Он… приукрашивает невинность, – прошептала она. – Зеркало… оно не просто звало. Оно пело. Песнь о растворении. Обещало стереть все долги… вместе с должником.

Эоган кивнул, его разум уже связывал разрозненные нити в единый узор.

– Растворение, – повторил он, и в его глазах вспыхнуло холодное понимание. – Не побег. Самоуничтожение. Он был должен не деньгами… а сущностью. «Сновидцам»?

При последнем слове Лоркан дёрнулся, как от удара током, подтверждая догадку.

– И чтобы избежать расплаты, – продолжил Эоган, его голос приобрёл металлический оттенок, – он решил аннулировать самого плательщика. А вы… стали свидетелями того, как договор с самим бытием разрывается на части. – Он сделал паузу, давая словам врезаться в сознание. – И это зрелище оказалось куда страшнее, чем простая угроза.

Марионетки, держащие Лоркана, синхронно наклонили головы. Одна из них поднесла фарфоровую ладонь к его груди, словно прислушиваясь к бешеному стуку его сердца.

Эоган заметил, как Лоркан инстинктивно отпрянул от этого жеста – не из-за боли, а из-за её леденящей бесчеловечности.

– Интересно, – произнёс детектив, замирая напротив пленного. – Ты боишься «Сновидцев». Потому что знаешь, на что они способны. Но сейчас… сейчас твой страх перед ними – лишь отголосок. Потому что я здесь. А они – нет. И это знание – единственная причина, почему ты заговоришь. Здесь и сейчас.

Он не повышал голос. Не сжимал кулаков. Он просто стоял, воплощённая неотвратимость, и этого было достаточно.

– Зеркало. Где оно? Не заставляй меня извлекать эту информацию менее… тактичным способом.

Лоркан сломался. Слова полились из него, перемешанные с рыданиями.

– Особняк… на Выцветших Голосах! Торгаш нашёл «Зеркало Грез»… хотел проскользнуть в чужой сон, спрятаться… но что-то пошло не так! Мы пришли… а он… он был в стекле! Как пятно! И смотрел! И стучал оттуда!

Эоган замер. Его взгляд стал остекленевшим, он смотрел в пространство, но видел нечто иное. Его пальцы перестали стучать по подвеске и замерли.

– Сновидцы… Зеркало Грез… застрявшая душа… – он пробормотал себе под нос, словно сверяясь с внутренним каталогом аномалий. – Это не побег. Это метафизическое банкротство. Попытка уничтожить долг, уничтожив само понятие должника. Преступление против причинности.

Он медленно повернулся к Элее. Его взгляд был тяжёлым и безжалостно ясным.

– Твои «дети». Они могут проникнуть туда? Оценить обстановку, не вступая в контакт. Мне нужна информация, а не героическая гибель.

Элея смотрела на него, и в её глазах читалась не только готовность, но и глубокая, копившаяся веками усталость. Она бессознательно провела пальцем по одной из трещин на своей руке – старый, привычный жест, будто проверяя целостность своей хрупкой оболочки.

– Они увидят. Но боль… она требует смысла. Они принесут её мне, а я… я должна буду её пережить. Что ты дашь взамен?

Эоган изучал её. Он видел не шантаж, а отчаянную попытку алхимии – превратить бессмысленное страдание в нечто, что можно вынести.

– Взамен, – его голос приобрёл редкую, почти что мягкую окраску, – ты получишь не оправдание. Ты получишь анатомию. Я препарирую эту боль, препарирую её до последней нервной нити. Покажу тебе её устройство, её источник и её функцию. Это единственная валюта, которую я могу предложить.

Он не ждал ответа. Развернувшись, он бросил последний взгляд на Лоркана, чья судьба была решена.

– Он твой. Его страх – твоя плата за первый взнос.

И не оглядываясь, Эоган зашагал прочь. Его пальцы снова нашли «лунную подвеску», но теперь они не стучали, а просто лежали на холодном металле, словно отыскивая утешение в его единственном постоянном спутнике. Охота продолжалась, но теперь в ней появился новый, хрупкий и совершенно непредсказуемый элемент.