Читать книгу Детектив с Черным Шрамом - - Страница 5

Сделка была заключена. Слова «Он твой. Его страх – твоя плата» повисли в тумане не просто констатацией, а лезвием, перерезавшим последние нити, связывавшие его с этим местом. Эоган развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь на Элею, на её марионеток, на дрожащего «Цепного Пса». Его спина, прямая и незыблемая, была броней, но внутри всё было иначе.

Он шёл. Просто шёл. Его ноги несли его по знакомым, отравленным маршрутам автоматически, в то время как разум, обычно кристально чистый, был похож на застекленевшую поверхность подземного озера, по которой бежали трещины.

Зачем?

Вопрос прозвучал не как мысль, а как физический толчок под рёбра. Не о деле. Не об Узурпаторе. Фундаментальный, бессмысленный и оттого ещё более жуткий. Зачем всё это? Зачем он продолжает быть этим шлагбаумом на пути хаоса, если хаос – единственное, что в этом мире по-настоящему законно?

Он свернул в узкий проход между двумя слепо глядящими зданиями. Здесь не было «Слепых Повилик» – они не росли там, где нечем было питаться. Зато стены были густо усеяны «Грибами-Эхо». Его шаг был бесшумен, но хрупкие шляпки лопались под невидимым давлением его ауры, выпуская в воздух клокочущие клубки чужих эмоций.

…ненавижу… – прошипел один, и в звуке была липкая, старая злоба.

…помоги… – вздохнул другой, и это был голос полной, детской беспомощности.

Эоган не реагировал. Его лицо оставалось маской. Но его пальцы, сжавшие «лунную подвеску», были белы от напряжения. Он не приказывал глазам явиться, но они уже были тут. Не десятки, а единицы – всего три пары, проступившие на стенах впереди. Они не смотрели на него. Они смотрели внутрь него, их неоновые зрачки были сужены до булавочных головок, словно видя там что-то, недоступное даже ему.

Один из глаз, прямо на его пути, медленно моргнул. И в сознание Эогана, минуя все фильтры, влилось не концептуальное ощущение, а чистая, нефильтрованная картинка из его же памяти.

Вспышка. Тёмный переулок. Не сегодняшний. Тот. Запах гари и миндаля. Острая, жгучая боль на щеке. И его голос, сдавленный, полный нечеловеческой решимости: «Падай! Сейчас же, падай!»

Эоган замер. Его дыхание на миг прервалось. Это был не контролируемый доступ к архиву. Это был прорыв. Сбой.

Он силой воли заставил ноги двигаться дальше. Он прошёл сквозь призрак, и тот рассыпался. Но на смену ему пришёл другой. Тепло. Идущее не от солнца, которого не было, а от присутствия рядом. Он не видел лица, только смутный силуэт, ореол света вокруг головы. И улыбку. Широкую, беззаботную.

«Догоняй, черепаха!»

Он резко зажмурился, делая шаг. Когда открыл глаза, то увидел, что остановился посреди перекрёстка. Свежие следы «Кровоточащего мха» алели на камнях под его ногами, и он почувствовал на языке привкус чужой, недавней боли. Похоже, здесь кто-то не сумел донести свой «Ключ» до Древа.

Глаза на стенах следовали за ним. Теперь их было пять. Они молчали, но их молчание было оглушительным. Оно было полным осуждения. Или сожаления.

Он двинулся дальше, стараясь дышать ровно и поверхностно, но воздух Линн-Кора сегодня был особенно едким. Он пробирался через задние дворы, мимо запечатанных арок, где туман клубился особенно густо, словно пряча что-то. Один из его котов-проводников – не тот, что был с ним у Канцелярии, а другой, с шерстью, на которой алебастровые пятна складывались в узор, похожий на карту забытых мест, – вышел ему навстречу. Животное село на пути, его неоновый взгляд был пристальным и… тревожным. Оно уловило неровный ритм его психики.

Эоган попытался обойти его, но кот встал и, не отводя взгляда, пошёл рядом, почти касаясь его ноги. Это не было требованием внимания. Это был молчаливый эскорт. Поддержка.

Они вышли на пустынную, широкую улицу. Вдалеке возвышался Собор Святого Разложения, его шпили-позвоночники впивались в пульсирующее синяком небо. И тут его накрыло новой волной.

На этот раз не образ. Ощущение. Давящая тяжесть на плечах. Чужая рука, толкающая его в спину. Не грубо, а с отчаянной, пронзительной нежностью. И беззвучный, но ясно различимый мысленный приказ, вложенный в его разум, как клинок в ножны:

«Живи.»

Эоган пошатнулся. Рука сама потянулась к лицу, к чёрному шраму. Он был ледяным, но под пальцами будто пульсировала свежая, жгучая рана. Настоящая. Он чувствовал её.

Глаза на стенах вокруг него – их было уже больше десятка – вдруг разом закатились, обнажив мертвенные, слепые белки. На мгновение. Затем они так же синхронно вернулись, их зрачки расширились до предела, наполнившись немым, всевидящим ужасом. Они видели то, что происходило внутри него, и это зрелище было для них невыносимым.

Кот рядом с ним издал гортанное, предупреждающее ворчание.

Эоган выпрямился, вжимая лопатки в спинку невидимого кресла. Он заставил себя сделать шаг. Потом другой. Он шёл к своему убежищу, к своей крепости, но теперь он понимал, что величайшая угроза таилась не снаружи. Она шла с ним рядом. Она была им самим.

И когда он наконец увидел впереди неприметную дверь, обитую склеп-металлом, его охватило не облегчение, а холодная уверенность: переступив этот порог, он запрёт себя в клетке не с внешним миром, а с тем, что годами копилось внутри и теперь требовало выхода.

Дверь бесшумно отъехала, впуская его в стерильную тишину. Он переступил порог, совершив ритуальные жесты очищения на автомате. Дверь закрылась.

Он остался один. В полной, давящей тишине его святилища. И тогда стены его убежища, всегда бывшие его щитом, медленно, неумолимо начали приоткрываться. Из них, как слёзы из глаз, проступили десятки пар неоновых глаз. Они уставились на него из темноты. Не как защитники. А как свидетели грядущего падения.

Слабость была тотальной. Она была тяжелее свинца, вязкой и липкой, как дёготь. Лежать на полу казалось единственно возможным состоянием. Любая мысль о движении вызывала тошнотворную волну головокружения. Пространство уплывало.

Потолок над ним дышал. Тёмные прожилки в камне пульсировали в такт отзвучавшему в ушах безумию. Эоган зажмурился, но это не помогало. Внутренняя дрожь, мелкая и неумолимая, сотрясала его изнутри, делая реальность зыбкой, ненадёжной. Он пытался зацепиться взглядом за контур стола, за тень от полки, но очертания плыли, расплывались, как будто всё вокруг было нарисовано на воде.

Дезориентация. Посттравматический шок. Неврологический сбой, – его логика, словно раненый зверь, пыталась уползти в свою нору классификаций. Но ярлыки не помогали. Они лишь подчёркивали масштаб катастрофы. Он был не наблюдателем, а эпицентром.

С огромным усилием, заставив мышцы повиноваться, он перекатился на бок и медленно, мучительно поднялся на четвереньки. Пол под ладонями был холодным и… двигался. Нет, это было иллюзией, остаточным эхом психического шторма. Но ощущение было абсолютно реальным – камень струился, как густая жидкость.

Кот, сидевший неподалёку, наблюдал за его попытками, не шевелясь. Его неоновые глаза были двумя точками стабильности в уплывающем мире.

Ритуал. Нужен ритуал. Дисциплина была последним козырем против хаоса.

Он поднялся. Его тело протестовало, каждое движение отдавалось глухой болью в перегруженных нервах. Он дошёл до умывальника, вырезанного из мутного Стекла, и с трудом отыскал взглядом керамическую чашу. Щепотка пепла от сожжённого собственного волоса. Вода, сочащаяся из крана-вопроса, была ледяной. Он умылся, и вода, казалось, не очищала, а смывала с него частицы того кошмара, оставляя кожу стерильной и чужой.

Затем – чай. Медленный, выверенный процесс. Чайник, нагреваемый кристаллом «Эхо», поглощающим остаточные вибрации паники. Пока вода «нагревалась», он стоял, опершись о стол, позволяя хаотичным обрывкам мыслей циркулировать, пока чайник не издал свой поющий звук – сигнал к возвращению. Он выпил горький настой, не ощущая вкуса, лишь физиологический акт, якорь в реальность.

Затем наступила очередь последнего ритуала – раздевания. Его пальцы, всё ещё не вполне послушные, с нехарактерной неуверенностью нашли застёжку на тактических брюках. Ткань, пропитанная потом и туманом, с шипящим звуком отделилась от кожи. Он стянул их, аккуратно сложив, словно сбрасывал с себя не просто одежду, а панцирь сегодняшнего дня, испачканный болью и чужими воспоминаниями.

Затем – кроп-топ. Обтягивающая чёрная ткань, подчёркивавшая каждый рельеф, с резкой красной строчкой-молнией по боку. Расстегнув её, он ощутил, как освобождаются рёбра, будто с него сняли тугой корсет. Он сбросил и его, оставаясь стоять в центре комнаты в лишь в коротких лаконичных боксерах.

Его тело в полумраке казалось работой скульптора, одержимого геометрией и анатомией. Атлетическое, высеченное из мрамора напряжённой дисциплиной. Широкие плечи, чётко очерченные ключицы, грудные мышцы, лежащие ровными пластинами. Рельефный пресс, каждый квадрат которого был свидетельством абсолютного контроля над плотью. Фарфоровая кожа, холодная и гладкая, отливала в темноте мерцанием призрачного света, подчёркивая длинные линии мышц и сухожилий. И на этом идеальном полотне – единственное уродство, чёрный шрам на щеке, похожий на трещину в глазури, и ещё один, менее заметный, старый шрам над ребром. Две печати, две метки реальности, отказавшиеся стираться.

Он не смотрел на себя. Его взгляд был обращён внутрь. Дрожь почти утихла, сменившись тяжёлой, свинцовой усталостью, но мышечная память всё ещё подрагивала, вспоминая недавние судороги.

Он погасил последний источник света – тусклое свечение кристалла «Эхо». Тьма поглотила комнату, абсолютная и густая, как смоль. Лишь слабые отсветы от его собственных неоновых глаз, прищуренных и спрятанных, отбрасывали призрачные блики на стены.

Лёжа в постели, он чувствовал, как холод простыней обжигает кожу. Он закрыл глаза – и сразу же веки содрогнулись. Под ними заструились киноплёнки воспоминаний. Улыбка. Затем – боль. Запах гари. Обрывки голосов. Он заставил себя дышать глубже, ровнее, пытаясь заглушить внутренний шум ритмом диафрагмы.

Но тело его помнило всё. Каждый мускул был натянут тетивой, ожидая нового выстрела. Он ворочался, пытаясь найти положение, в котором напряжение отпустит хоть на мгновение. Спина была одеревеневшей, шея зажатой. Даже расслабление челюсти требовало сознательного усилия.

Он лежал на спине, уставившись в потолок, которого не видел в темноте, но чувствовал его давящую тяжесть. Воздух в комнате был неподвижным, стерильным, но ему чудилось, что он всё ещё вдыхает ту самую едкую смесь озона и миндаля. Он провёл рукой по шраму – он всё ещё был холодным, но теперь эта холодность казалась обжигающей.

Сон не шёл. Он был не отдыхом, а полем боя, куда его психика отказывалась возвращаться. Каждая попытка отпустить сознание встречала волну сопротивления – подсознательный страх, что стоит ему потерять бдительность, и призраки прорвутся с новой силой. Он был заключён в клетку собственного разума, и стражем у двери была его же собственная, невыносимая память.

Часы тянулись, отмеряемые лишь тяжёлым биением сердца и редким, почти неслышным шорохом, когда кот в дальнем углу комнаты менял позу. Эоган лежал в темноте, побеждённый, но не сломленный, в бесконечном поединке с самим собой, зная, что утро, если оно наступит, не принесёт облегчения, а лишь отсрочит следующий раунд.