Читать книгу Детектив с Черным Шрамом - - Страница 6

Свинцовая усталость в конце концов перетянула напряжённую пружину сознания. Не сон, а истощение медленно погрузило его в беспокойное забытье. Его тело, наконец, обмякло, но даже в этом подобии покоя оно не было спокойным. Мышцы на его спине и плечах непроизвольно подрагивали, будто отзываясь на внутренние толчки. Под сомкнутыми веками глазные яблоки метались в быстром, хаотичном ритме, вычерчивая невидимые траектории кошмаров, которые уже подбирались к нему.

Кот, всё это время наблюдавший с холодным, животным пониманием, наконец счёл возможным приблизиться. Бесшумной, плавной тенью он подобрался к ложу и, после минутного раздумья, устроился в ногах, свернувшись тёплым, вибрирующим клубком. Его тихое мурлыканье, обычно способное «затягивать раны реальности», сейчас казалось лишь слабым фоном, не в силах заглушить нарастающий гул изнутри.

И этот гул обрёл голос.

«Эй, упрямец…»

Голос. Нежный, полный тёплой иронии, прорезал толщу забытья. Это был голос его лучшего друга. Единственного человека, который был у него в этой жизни. Единственного света в кромешной тьме Линн-Кора, того, чьё присутствие делало существование хоть сколь-нибудь выносимым.

«Смотри куда лезешь!»

Видение вспыхнуло за веками. Не картинка, а ощущение. Они бежали. Он чувствовал под босыми ногами шершавую, прохладную черепицу, ветер трепал его чёрные пряди, смешанные с седыми. Впереди, обернувшись, стоял он. Его улыбка была такой широкой, беззаботной и светлой, что казалось, вот-вот разорвёт его лицо.

«Догоняй, черепаха!»

Эоган во сне улыбнулся. Крайне редкая, почти забытая гримаса, исказила его черты. Он потянулся к этому видению, пытаясь ухватить его, удержать…

И мир перевернулся.

Резкий толчок. Темнота. Удушающий запах миндаля и озона, едкий и палёный. Крики. Не свои. Чужие, полные ненависти. Оскаленные рты в полумраке. И голос его лучшего друга, но уже не смеющийся, а сдавленный, хриплый от нечеловеческого усилия:

«Падай! Сейчас же, падай!»

Острая, жгущая боль на щеке. Не память о боли, а сама боль, живая и огненная. Его собственная рука во сне дёрнулась к лицу, пальцы впились в кожу именно там, где лежал чёрный шрам. Он горел, как будто его только что прочертили раскалённым железом.

Он падал. Небольшая высота, но удар о землю был жёстким, выбивающим воздух. Он поднял голову, и туман вокруг сгустился, превратившись в плотную, серую, пульсирующую стену. Сквозь неё он видел его фигуру на краю. Не улыбку. Его взгляд. Полный не страха и не боли, а бездонной, ужасающей скорби и… обжигающей, братской нежности. Прощальный взгляд, который прожигает душу. Последний взгляд человека, который был ему братом.

«Живи.»

Беззвучный приказ. Взрыв в сознании. И запах. Запах горелой плоти и пепла. Серой дымки, в которую превратилось всё, что имело для него значение.

Во сне Эоган застонал, его тело снова напряглось, готовое к броску, к борьбе. Кот у его ног насторожился, прекратив мурлыкать. Неоновые глаза зверя в темноте пристально следили за хозяином, за его беспокойным метанием в паутине собственных кошмаров. Покой был иллюзией. Даже во сне его крепость оставалась осаждённой.

Серый туман из сна начал заполонять сознание, затягивая всё плотной, непроглядной пеленой. Он поглощал черепицу, ветер, свет улыбки, оставляя лишь пустоту и навязчивый, повторяющийся шепот.

«Эоган…»

Его имя. Произнесённое тем голосом. Тихо, но с невероятной чёткостью, будто кто-то стоял прямо над изголовьем. Забытый голос, который теперь прорезался в самое нутро, игнорируя все защитные барьеры.

«Эоган…»

Сердце в груди сорвалось с ритма, забилось в бешеной, хаотичной гонке, вышибая остатки воздуха. Давящая тяжесть травмы, той самой, что отняла у него единственного брата, лучшего друга, снова навалилась всей своей массой, пригвождая к ложу ледяным ужасом. Он был там, в том переулке, снова и снова, чувствуя жгучую боль на щеке и видя, как всё, что было ему дорого, превращается в пепел и дым.

И сквозь этот нарастающий хаос, сквозь учащённый стук собственного сердца, пробился другой звук. Чужой. Внешний.

Тук.

Тихий, приглушённый, словно доносящийся из-за толстой стены.

Тук.

Нарастающая паника в груди столкнулась с этим ритмом. Голос в голове звал его в прошлое, а этот стук – в настоящее. Они сплелись в жуткий, диссонирующий дуэт.

ТУК.

Стук стал громче, чётче, настойчивее. Он был уже не в голове. Он был в реальности.

Эоган резко вскочил с постели, как от удара током. Рука непроизвольно впилась в грудь, в область бешено колотившегося сердца. Глаза, широко распахнутые, ничего не видели в темноте, зрачки были сужены до точек от животного, первобытного страха. Не перед монстром или аномалией. Перед призраком. Перед тем, что было больнее любой физической раны.

Он стоял, тяжело дыша, и слушал. Голос в голове смолк, заглушённый адреналином и этим новым, материальным звуком. Сознание, воспитанное в строгости и логике, с трудом, но начало отвоёвывать территорию у паники.

Дверь.

Кто-то стучит в дверь.

Он медленно выдохнул, пытаясь силой воли замедлить бешеный ритм сердца. Тень прежнего, холодного контроля начала ложиться на его черты, сглаживая гримасу ужаса. Он повернул голову к выходу, вслушиваясь в мерный, неумолимый стук, который продолжал раздаваться в оглушительной тишине его убежища.

Стук не умолкал. Ровный, методичный, лишённый нетерпения, но полный неумолимой настойчивости. Он был якорем, впившимся в реальность, вытаскивавшим его из трясины кошмара.

Эоган сделал шаг, и тело отозвалось протестом – слабость, головокружение, отголоски недавней бури. Он слегка пошатнулся, упёршись ладонью в холодную поверхность стола. Глубокий вдох. Выдох. Он заставил мышцы повиноваться.

Механически, движимый чистой дисциплиной, он совершил привычные действия. Натянул тактические брюки, запахнул чёрный кроп-топ, скрыв измождённое, но всё ещё рельефное тело. Блейзера не было – его призрачное отсутствие было молчаливым напоминанием о встрече в переулке. Он был лишь в базовых слоях своей брони, уязвимый, но функциональный.

Подойдя к двери, он на мгновение замер, прислушиваясь. Стук продолжался. Ничего, кроме стука. Ни дыхания, ни шепота за массивной плитой склеп-металла.

Дверь отъехала бесшумно.

В проёме, залитые тусклым светом, стояли двое из фарфорового хора. Их босые ступни не издавали ни звука. Одна из них – та самая, с паутиной трещин на щеке. И в её цепких, бледных пальцах он узнал знакомую ткань. Его блейзер. Она держала его почти небрежно, протягивая вперёд, как возвращая забытую вещь.

Эоган не выразил ни удивления, ни благодарности. Медленным, точным движением он взял блейзер. Ткань была холодной и чужой, пропахшей не туманом, а слабым, пыльным ароматом фарфора и статики. Он не стал надевать его. Развернувшись, он отнёс его к столу и, с автоматической, почти ритуальной точностью, разложил на поверхности, расправил рукава, сложил полы к полам, превратив его из смятого клубка в идеальный, геометрический артефакт. Только тогда он обернулся к гостям.

– Войдите, – его голос прозвучал низко и приглушённо, прорезая звенящую тишину. – И закройте за собой.

Жест был не гостеприимством, а суровой необходимостью. «Дверь для Тумана – дверь для Беды». Правило не знало исключений, даже для тех, кто принёс тебе твою же собственную кожу.

Марионетки бесшумно скользнули внутрь. Их движения были плавными и неестественными, словно их вели не мышцы, а невидимые нити. Как только последняя фарфоровая ступня пересекла порог, дверь так же бесшумно задвинулась, отсекая стерильное пространство убежища от внешнего мира. Механизм щёлкнул с тихой, но безоговорочной окончательностью.

И тогда из самой гущи тени в углу, словно материализуясь из самого мрака, просочился голос. Тот самый, тихий, дрожащий, пронизанный болью.

– Они… не хотели пугать. Твой сон… он был таким громким. Я услышала его через полгорода. Как падающую башню.

Элея. Плачущая Кукольница. Она не показывалась, оставаясь невидимой гостьей, но её присутствие наполнило пространство у входа, стало осязаемым, как влажность перед грозой. Две её марионетки стояли неподвижно, их стеклянные глаза, казалось, смотрят куда-то сквозь Эогана, в самую глубь его ещё не остывшего от кошмара убежища.

Эоган стоял, ощущая на себе вес этого двойного вторжения – физического и психического. Воздух в комнате стал гуще, в нём заструились ноты старой пыли, сухих цветов и ледяного фарфора. Он не видел её, но чувствовал каждый вздох, каждое микроскопическое движение её серебристых волос. Его собственная крепость была нарушена, и нарушителем была не сила, а хрупкая, всепроникающая боль.

Он медленно перевёл взгляд на марионетку, вернувшую ему блейзер. Его пальцы непроизвольно сжались, будто вновь ощущая текстуру ткани.

– Нарушение периметра, Элея, – его голос приобрёл первые острия былой твёрдости, скальпель, пытающийся рассечь навалившуюся тяжесть. – Моя крепость – не место для серенад по моим кошмарам.

– Это не серенада, – её голос, похожий на шелест шёлка по разбитому стеклу, послышался ближе. Она всё ещё не входила, оставаясь сокрытой в тени коридора. – Это… эхо. Отголосок от другой раны. Той, что в особняке на Выцветших Голосах. Она зовёт. И… её зов смешался с твоим. Два крика в одной тональности. Я не могла их разделить.

Эоган замер. Его разум, ещё не до конца оправившийся от собственного шторма, уже начал обрабатывать новую информацию, выстраивая связи. «Особняк… Зов…»

Он сделал шаг вглубь комнаты, к своему столу, оставляя гостей у входа. Его движения были медленными, выверенными, но в них читалась не ритуальная точность, а концентрация человека, собирающего осколки своего контроля.

– «Зеркало Грез», – констатировал он, не оборачиваясь, упираясь ладонями в холодный базальт столешницы. – Ваш «Цепной Пёс» уже дал показания. Что нового могут сказать безголосые куклы?

– То, что он не смог увидеть! – в её голосе впервые прорвалась острая, почти отчаянная нотка. Он обернулся.

Младшая марионетка, с отсутствующим осколком на плече, сделала шаг вперёд. Её пальцы взметнулись в воздух, и начался немой спектакль. Она не просто показывала – она воплощала. Её тело неестественно изогнулось, изображая борьбу; её гладкое лицо исказилось в маску ужаса, хотя черты не сдвинулись ни на миллиметр; её руки упёрлись в невидимую преграду, отчаянно долбя по ней.

– Они не вошли, – голос Элеи стал тише, но оттого ещё пронзительнее. – Они… почувствовали. Зеркало не ловушка. Оно… лишь рамка. Рама для чего-то иного. Там, за стеклом… кто-то есть.

Её марионетка, закончив свою немую пантомиму, замерла, склонив голову, будто прислушиваясь к далёкому эху.

– Он не в зеркале. Он – рядом. И он… зовёт. – Элея замолчала, её серебристые волосы заструились тревожнее, словно ощупывая невидимую угрозу в воздухе самой комнаты. – Не тень торговца. Не его «не-я». Другой. Чей-то голос, старый… и очень одинокий. Он не злой. Он… полон такой тоски, что от неё немеет душа. И эта тоска зовёт именно тебя, Зрячий. По имени. Она хочет, чтобы ты пришёл и… увидел. Но что? Я не знаю. Его боль – это не крик, а тихий, бесконечный стон. И он исходит не из зеркала… а сквозь него.

Эоган замер, его аналитический ум, уже начавший выстраивать схему ритуала и жертвоприношения, столкнулся с новой переменной. Нейтральное, но мощное существо. Не враг, но и не союзник. Источник боли, притягивающий его.

– Кто? – его голос прозвучал тише, но острее. – Если не тень и не страж?

– Я… не видела лица, – прошептала Элея, и в её голосе слышалось искреннее недоумение, смешанное с трепетом. – Только ощущение. Присутствие. Огромное… и бесконечно печальное. Оно просто… есть. И ждёт. А «Цепные Псы»… они не сторожат зеркало. Они сторожат его. Или… просто застыли рядом, как кольцо камней вокруг упавшей звезды. Их безмолвие – это не дисциплина. Это оцепенение.

Логика Эогана перестраивала картину. Не алтарь. Не ритуал. Скорее… место силы. Или аномалия, привлёкшая к себе внимание как обычных людей, так и некоего высшего порядка существа. И это существо теперь взывает к нему.

– Оно зовёт, – повторил он, уже не спрашивая, а констатируя. Его взгляд упал на «лунную подвеску». – Неудивительно. В этом городе всё, что обладает хоть каплей истины, рано или поздно начинает кричать.

Он медленно повернулся к тому месту, откуда доносился голос Элеи. Его собственные недавние кошмары, его личные демоны вдруг показались мелкими и незначительными на фоне этой безвозрастной, всепроникающей скорби.

– Твои «дети», – его голос приобрёл практичную, стальную окраску. – Они могут указать на источник? Не на зеркало. На него.

Элея молчала секунду, её невидимый взгляд, казалось, был обращён внутрь, сканируя полученные от марионеток данные.

– Они укажут на боль. А боль… исходит отовсюду. Он… как туман. Не в одной точке. Он – в самом пространстве того места. Но его сердце… его ядро… они смогут найти. Если… я смогу выдержать это.

Тишина после слов Элеи была густой, тяжёлой, как смола. Она повисла в стерильном воздухе убежища, нарушенная незваным визитом и откровением, что боль в Особняке на Выцветших Голосах – это не точка, а атмосфера. Эхо, смешавшееся с его собственным кошмаром.

Эоган стоял, опершись ладонями о холодный базальт стола. Его суставы побелели от напряжения. Слабость после бури всё ещё дребезжала в мышцах, предательская дрожь где-то глубоко внутри, но её уже придавливала гиря холодной необходимости. Логика, его верный щит, собирала осколки контроля, скрепляя их безжалостным цементом долга.

«Аномалия: распределённое сознание. Угроза: неизвестна. Потенциал: высокий. Необходимость вмешательства: абсолютная.»

Он медленно выпрямился. Движение было выверенным, но лишённым привычной плавности – будто автомат, в котором погнули несколько шестерён. Его взгляд, тяжёлый и тёмный, скользнул с марионеток у двери на ту тень в коридоре, откуда исходил голос Элеи.

– «Если я смогу выдержать это», – повторил он её слова, и его голос прозвучал как скрежет камня по камню. – Твоя уязвимость – слабое звено. Эмоциональная нагрузка может парализовать операцию.

Из тени донёсся тихий, похожий на всхлип звук. Не смех, не плач – нечто среднее.

– А твоя… «неуязвимость»… уже парализовала тебя здесь, – её шёпот был едва слышен, но каждое слово било точно в цель. – Ты едва стоишь, Зрячий. Ты сражался с призраком в своих стенах и проиграл. Может быть… слабость – это не всегда плохо? Иногда… это просто правда.

Его пальцы непроизвольно сжались. Чёрный шрам на щеке, казалось, излучал ледяной холод. Она была права. И эта правда была невыносимее любой лжи. Он не мог отрицать сбой. Он мог только его игнорировать.

– Цель остаётся неизменной, – отрезал он, отсекая личное. – Твои ресурсы – инструмент. Твоя боль – побочный эффект. Я не исцелитель. Я – диагност. Решай. Сейчас.

В воздухе повисла пауза, наполненная беззвучным диалогом между ними. Он чувствовал, как её внимание, подобное радару, скользит по его изломанной ауре, считывая остаточные вибрации паники. Марионетки у двери замерли, их стеклянные глаза были обращены на него, и в их неподвижности читалось не ожидание приказа, а… понимание.

– Я пойду, – наконец сказала Элея. Её голос приобрёл странную, хрупкую твёрдость. – Потому что эта боль… она не хочет причинять зло. Она хочет… чтобы её увидели. Так же, как и ты. И, возможно… я единственная, кто может это понять.

Эоган кивнул, один раз, резко. Сделка была заключена. Не из доверия, а из взаимной нужды. Двух раненых зверей, прижавшихся друг к другу спинами в окружении стаи хищников.

– Тогда мы идём, – произнёс он, и это был приговор.