Читать книгу Воспоминания провинциального адвоката - - Страница 6

В Петербургском университете на третьем курсе не было переходных экзаменов, что давало возможность воспользоваться свободным временем. Практических занятий в те годы не было, и прохождение курса сводилось к слушанию некоторых интересных лекций, а менее интересные прочитывались дома. В августе 1880 года я стал искать работу86. Предпочитал найти урок, а не заняться вновь изданием лекций, чем был занят на втором курсе87. Обходил знакомых, справлялся в нашем землячестве и прочее. Среди знакомых студентов был у меня приятель Масловский из очень зажиточной и аристократической семьи. От него получил телеграмму, городскую, непременно быть у него вечером. Пришел и узнал, что некий Кобылянский, пожилой богатый человек, ищет секретаря, который поехал бы с ним на шесть месяцев в Вену, и Масловский предложил мне это занятие, так как получить отпуск в университете тогда было легко. Что придется делать и каковы условия, он не знал. Получив рекомендацию на руки, отправился к господину Кобылянскому. Очень богатый дом на Моховой. Пришлось долго ожидать, так как я не предупредил, что буду. Познакомились, поговорили довольно долго и обстоятельно. Видимо, господин Кобылянский хотел узнать, смогу ли выполнять предполагаемую работу и что я из себя представляю. Экзамен я выдержал, тогда же был приглашен к чаю, и господин Кобылянский объяснил мне, что он в течение ряда лет написал исследование о земельном вопросе в связи с освобождением крестьян, что эту его работу надо привести в порядок и приготовить к печати. Труд немалый. Заниматься будем вместе по утрам два часа, а затем после обеда. Вечером я буду приводить в порядок материал и переписывать начисто. Машинок тогда не было. Он полагал, что в течение шести месяцев мы успеем все сделать. Четыре месяца мы будем жить в Вене, месяц в Мариенбаде88 и месяц в Швейцарии. Условия таковы: проезд по второму классу, все расходы в дороге и 150 рублей в месяц. Он пояснил, что жизнь в Вене значительно дешевле, чем в Петербурге, а в Мариенбаде и в Швейцарии буду получать по 200 рублей в месяц. Сидел я у него долго. Не отпускал, много беседовали о литературе того времени. Живы были и творили Толстой, Тургенев, Достоевский, Лесков и еще, и еще. Я просил дать мне денек-другой обдуматься, а он пригласил меня в ближайшее воскресенье позавтракать с ним у Кюба89, когда и дам ему ответ. Выехать надо было в конце сентября, чтобы с 1 октября начать работу.

Побеседовал по этому поводу кой с кем, обсудил, подсчитал гонорар и нашел, что предложение чрезвычайно для меня выгодное: поживу за границей, увижу свет, работа, в сущности, пустая, запасусь лекциями и пройду третий курс вне университета. Привезу в Россию не менее 600 рублей, чем совершенно обеспечу свою жизнь на четвертом курсе, когда придется много заниматься и приготовить диссертацию. Решил принять предложение. В воскресенье привел в порядок мой незатейливый костюм (формы в те годы не было) и пошел в аристократический ресторан, где нашел господина Кобылянского. Встретились дружелюбно, и я шутя представился ему:

– Секретарь Андрея Николаевича Кобылянского.

Он выразил по этому поводу удовольствие, прибавив:

– А я боялся, что найду секретаря в лице худосочного и угреватого молодого человека, хмурого и нелюдимого, а судьба моя позаботилась дать мне желанного.

Роскошный завтрак, какого до сего не ел, приятная непринужденная беседа с умным, образованным пожилым человеком доставили мне удовольствие. Я оживился, много болтал, знакомил его с университетом и жизнью студенчества. Годы уже были тревожные, началась реакция. Поговорили и по этому поводу. Разошлись тепло, и он просил быть у него во вторник «для оформления наших отношений» и ввиду моего желания уехать из Петербурга раньше. Я решил навестить моего брата, врача Акима Филипповича, жившего в Кишиневе, которого любил и очень хотел видеть. Кишинев относительно по дороге за границу, и я смогу месяц пожить у брата.

Во вторник отправился к Кобылянскому в назначенный час. Господин Кобылянский вручил мне письмо на мое имя, предложил прочесть. К моему недоумению, в письме были изложены условия моей поездки.

– А зачем мне сей документ? – спросил я Кобылянского.

– Едем надолго, – ответил он, – человек я нездоровый, могу окочуриться внезапно и вас оставить за границей в тяжелом материальном положении. А по содержанию сего письма мой душеприказчик или наследники уплатят вам полностью вознаграждение.

Сообщил ему о плане выехать раньше и быть в Вене в конце сентября, чтобы устроиться к 1 октября. Одобрил и выдал мне на проезд по 10 рублей в сутки во время поездки и за полмесяца жалованье. Рекомендовал ничего не покупать в России, не брать с собой лишнего имущества, ибо в Вене все прекрасно и стоит не больше половины русских цен. Он много смеялся, когда я ему описал богатство моего туалета и когда показал ему квитанцию ломбарда о закладе пальто за 8 рублей 50 копеек и серебряных часов за 3 рубля. Условились увидеться до моего отъезда, чтобы сговориться о встрече в Вене.

Получить заграничный паспорт было весьма просто. Заручился нужными лекциями по предметам (тогда печатных курсов почти не было), кой-какими книгами и в двадцатых числах августа пошел к Кобылянскому откланяться. Он мне сказал, что в Вене живет ежегодно и подолгу, что там у него близкие, интимные друзья, указал свою квартиру, где его найду. Узнал от него, что он старый холостяк, слушал лекции в молодости по философии в Венском университете, служил в Министерстве уделов, а теперь пока «не у дел» несколько лет. Тепло распрощались, и я уехал в Кишинев как подобает, по третьему классу, из чего и из суточных получилась хорошая экономия.

Встретили меня брат и его жена чрезвычайно радушно. Брат, как врач, был участником турецкой войны90. Был он под Плевной и на Шипке91, перенес много тяжелого, и служба его закончилась нервным ударом, правая рука и правая нога остались парализованными. Получил он отличия: Владимира, медаль за Шипку, благодарность наследника, возведен в потомственное дворянство, и дали ему пенсию пожизненную. Брат приспособился писать левой рукой, специализировался по детским болезням, имел практику. Жена окружила его большим вниманием и уходом и всецело занялась воспитанием своих детей – дочь Ольга и сын Федор. Должен сказать, что жена брата, Августа Александровна, была энергичная, умная, с хорошим образованием женщина. В Кишиневе она выросла, ее знали, имела много знакомых и пользовалась расположением просвещенного местного общества.

Через несколько дней после моего приезда к нам пришел студент-медик Гольденштейн, двоюродный брат Августы Александровны. Молодой человек был болезненного вида: цвет лица – нечищеный сапог, глаза бесцветные, красные, воспаленные веки, узкогрудый, небольшого роста. Тихо вошел, тихо сел и тихо заговорил. Оказался остроумным, неглупым, но злым в своих суждениях о людях. Августа Александровна стала над ним подтрунивать и объяснила его желчность влюбленностью без взаимности. Я узнал, что одна из интереснейших местных барышень, Соничка Лион, обладающая многими качествами и достоинствами, покорила сердце Гольденштейна, но его ухаживания безрезультатны: «Соничка не для него». Гольденштейн отшучивался. В противоположность Гольденштейну я был весьма недурен собой, здоровый, хорошего роста, жизнерадостный, шумливый и неглуп. Августа Александровна, обращаясь ко мне, стала подзадоривать:

– Вот, – сказала она. – Знаю, что пользуешься успехом у барышень. Победи-ка Соничку Лион, тогда и я признаю, что ты неотразим. Невеста очаровательная, хотя еще очень молоденькая. Из лучшей семьи, хорошо воспитана, знает языки, музыкантша, учится в Венской консерватории. Поедешь в Вену, будет у тебя интересное знакомство. Постарайся познакомиться.

Молодежи, учащейся в Кишиневе, было много, но кроме Гольденштейна я еще никого не знал. В доме, где жила семья Лион, флигель занимала вдова Блейхман. Августа Александровна многозначительно мне сказала:

– Если тебе покажут в городском саду Соничку Лион, то, пожалуйста, познакомься. Скажи, что ты брат моего мужа, и передай от моего имени, чтобы она не отказала сообщить госпоже Блейхман, что на ее имя получены деньги и чтобы она за ними пришла.

На следующий день я отправился к городской сад, где собиралась обычно молодежь «на музыку». Встретил Гольденштейна, и пошли рассматривать публику, знакомую ему, как кишиневцу. Уселись на садовую скамью, подошли знакомые Гольденштейну студенты, образовался говорливый кружок. Появились барышни, и среди них тоненькая юная девица с большими темно-карими близорукими глазами. Прекрасные волосы цвета темной меди красиво обрамляли милую головку. Это и была Соничка Лион. Все были знакомы друг с другом, кроме меня. Подошла, и я в шуточной форме передал поручение Августы Александровны. Познакомились. Молодежь мне понравилась. Много болтали, шутили и условились пойти компанией в ближайшее воскресенье в виноградный сад близ города.

Августа Александровна передала мне, что я произвел хорошее впечатление на новых моих знакомых, и продолжала подзадоривать по поводу хорошенькой Лион. Воскресная прогулка удалась на славу. Мне пришлось прочесть несколько стихотворений Некрасова, бывшего тогда в большой моде у молодежи, но тут же я доказывал величие Пушкина, истинного гениального поэта, и прочел его стихи. Соничка Лион, романтичная и вдумчивая, признала, что Пушкин неизмеримо выше Некрасова и что оба поэта не подлежат сравнению. Завязался горячий спор. По обыкновению горячо говорили, друг друга не слушали, спорящие остались при своих мнениях, но время провели «умно и не без пользы». Узнал, что Соничка Лион скоро уезжает в Вену. А когда я сказал, что в октябре увидимся там, то улыбнулась, полагая, что шучу. Еще увиделись раза два-три. Прошел мой отпуск, и, распрощавшись с новыми знакомыми (Соничка Лион уже уехала), я поехал в новые для меня страны.

Вена в те годы была особенно прелестна. Весьма оживленный город. Берлин и Германия были мало посещаемы иностранцами. Венский университет, венские профессора привлекали в те годы иностранцев. Редкий по сцене драматический театр, опера, оперетта со Штраусом, веселая уличная жизнь увлекали многочисленных иностранцев.

Устроился я прекрасно, за гроши, и стал поджидать патрона. Но не забывал Соничку Лион и по имевшемуся у меня адресу (Oberhilfestrasse) пошел разыскивать. Встреча была теплая. Соничка была уверена, что я шутил, говоря «до встречи в Вене». В Вене Соничка Лион жила в семье Вертзон – русских эмигрантов, совершенно онемеченных. Девица Вертзон, Берта, крупная шатенка, выросла в убеждении, что она потрясающе красива, бесконечно талантлива, и все домашние, друзья и знакомые поддерживали это убеждение. У Вертзон обычно жили на полном пансионе консерваторки, две или три. В том году жила и Соничка, которая также прониклась восхищением к Берте. Когда я появился в доме Вертзон, то никто из домашних не сомневался, что влюблюсь в Берту – ибо «это было так естественно». Сжалась как-то Соничка.

Я стал бывать в доме Вертзон частым гостем, засиживался до поздней ночи. Трамваи прекращали движение в одиннадцать вечера. В те годы в десять вечера запирались ворота и парадные в домах. Приходящие обязаны были платить sper-gelt92, 10 крейцеров, почему к десяти часам оканчивались спектакли и все солидное население спешило домой, чтобы не платить штрафа. Опоздав на трамвай, я пер пешком не менее четырех верст к себе, рвал неистово обувь, а раз попал под сильный дождь и погубил шляпу и пальто. Но я был доволен… Незаметно влюбился в Соничку, а она совсем притихла, щурила близорукие глаза и шла… за мной. Как случилось, что я ей сказал о моей любви? Почему осмелел и сделал предложение? Не мог и не могу объяснить толком. Захватило всего, рассуждать не мог… А было о чем подумать. Студент, учиться еще почти два года, средств никаких ни у меня, ни у Сонички. Чем буду заниматься – не ведал. Когда смогу жениться – не знал. По какому праву связал юную девушку словом и по каким основаниям я связал свою неизвестную судьбу с Соничкой – не понимал. Любил и ничего другого сказать не мог. Удержаться был не в силах и даже посоветоваться не с кем было. Курьезно, что в любви объяснялся в присутствии немца-учителя и маленького Вертзона. Высказал все и ушел тотчас. Мой патрон думал, что я нездоров, переутомился работой, и предложил мне отдохнуть. Через два дня получил от Сонички письмо. Она, оказалось, разделяла мои чувства и с первой встречи полюбила меня… Я стал женихом и с того дня должен был думать о предстоящей жизни, готовиться к важному, неведомому мне положению семьянина, а может быть, и отца семейства. И с того дня стал ближе присматриваться к жизни, усваивать определенные взгляды на жизнь и готовиться к борьбе для любимого существа с неизвестными для меня в то время условиями жизни. И страшно, и радостно думалось о будущем! Не успел погулять на свободе, но твердо помню, что не жалел об этом, и в голову не приходило, чтобы жизнь иначе складывалась. Не хотел упустить свое счастье… И не ошибся! Моя жена оказалась любящей семьянинкой, вся отдалась заботе обо мне и детях. Мы прожили в большом покое, любви и довольстве до революции, а в беженстве моя жена бесконечно оберегала мое здоровье и мой покой.

Моя семья. Перебирая события моей семейной жизни, должен без преувеличения сказать, что такого мирного сожительства, полного взаимного уважения, дружбы и любви, я не видел среди множества семейств, которых встречал на протяжении сорока шести – сорока семи лет. Мы никогда не ссорились, никогда не сказали друг другу оскорбительного слова. Не было случая, чтобы мы из‑за обиды или по какому-либо другому поводу не говорили друг с другом вследствие озлобления хотя бы несколько минут. Наши дети в этом свидетели. Нас всегда удивляло, как после взаимных, зачастую тяжких обид супруги мирятся, забывают обиды и продолжают свою обычную жизнь. Не могу даже сказать, по чьему характеру из нас так сложилась наша жизнь. Мы не занимались пустяками, когда строили жизнь. Видимо, уступали друг другу, не проявляя бессмысленного, зачастую встречающегося упорства: «Я так хочу». А разумная любовь подсказывала, какими должны быть отношения в семье. Я был неизменно предупредителен к жене, заботлив и нежен. Моя жена всецело отдала свою жизнь детям и мне, и у нас не было повода быть недовольными когда бы то ни было друг другом. Счастливы мы были и здоровьем. Софья Ефремовна никогда не хворала, не знала поездок для лечения в курорты, сама выкормила троих детей (Алечку не могла кормить из‑за случайного нарыва на груди). Роды проходили на редкость спокойно и скоро. Рожала обычно утром, часов в семь-восемь утра. К одиннадцати-двенадцати уже пищит новый человечек. Софья Ефремовна блаженно улыбается и беспокоится – пил ли я чай, завтракал ли хорошо и не очень ли волновался? Теперь мне 71 год и восемь с половиной месяцев. Софье Ефремовне 64 года. Я нахварываю, стареем. К несчастью, революция нарушила нашу жизнь, разорила, забросила на чужбину, но Софья Ефремовна осталась все так же безгранично любящей, заботливой женой и матерью. Счастлива, что видит детей, не думает о потерянных удобствах жизни и совершенно примирилась с неизбежным «настоящим». В любви и дружбе проживем положенное…

Наши дети, выросшие в большой нашей любви, неизменно к нам заботливы, внимательны и проявляют много любви – точно хотят рассчитаться чувствами, вознаградить нас. Особенно ласковы Ольга и Женя (Оляша и Женявочка), печально сложилась до сего судьба Алечки, а Юра еще растет и дурит93.

Внучата у нас славные. Андрюша94 – умница, славный, «чистый мальчик», хорошего направления, правдивый, любит учиться, пытлив. Смешной эгоистик! Он полагает, что бравый муж не должен быть нежным, не должен признавать родство, ибо любовью к маме совершенно исчерпываются все его чувства. Но вдруг вся его теория лопается, и он ласкается, как котенок, и делится «своими задушевными мыслями» со мной. Недостаток средств лишает возможности дать Андрюше лучшую обстановку и предоставить ему возможность учиться всему по его влечению. Но я уверен в том, что он преодолеет обстоятельства, осилит многое и выйдет просвещенным работником. Когда-то мечтал я о том, как обставлю этого особенно мне дорогого внука… Мариночка95 – жизнерадостная, умная, здоровая девочка. Несмотря на свои десять лет, она прекрасно разбирается во многих жизненных вопросах и в окружающей обстановке. Так же способна, как и Андрюша, прилежна, любит учиться, всегда с книжкой, ласковая, веселая, шумливая. Идеал хорошей девочки! Грущу, что живу вдали от них и лишен общества умных и славных детей.

Митя96 – бесконечно добрый мальчик, внимательный к семье, рад быть полезным, помочь. Насчет учения слабоват и однажды со вздохом поверил мне свою тайну: «А знаешь, дед, я учиться не люблю». Ему нужна бы иная обстановка. Ему нужна хорошая школа, и он требует большой уход, пока окрепнет и проникнется ученьем. Всего этого он лишен. Глупые иностранки, малокультурные, неизвестно почему ставшие наставниками детей, мудрят над ним. Наблюдаю этих дур восемь лет и вижу, что они стремятся сделать Митю и очаровательную Анночку97 похожими «на себя», ибо они сами считают себя «совершенными». По природе Митя неглуп, но тупые англичанки задержали его развитие, и он в десять лет еще бебешка98. Главное обучение шло на предмет, как должен держаться джентльмен, как надо держать ложку и прочие благоглупости… Меня беспокоит жизнь Митеньки, а я бессилен что-либо изменить. Если еще года два способ его учения не изменится, начнутся «неприятности», и мальчик не приспособится к труду. Анночка – очаровательное существо, хорошенькая, здоровенькая, веселая, наблюдательная, умница, всегда старается найти объяснения событию, останавливающему ее внимание, добросовестно учится. Нормальное прекрасное дитя. Клопику всего семь лет, а рассуждает на своем русском вполне обоснованно и умно. Ум у нее здоровый, и глупые англичанки не притупили его. У нее точно два мира. Она слушается очередной «мисс», исполняет их требования, а внутренне переживает все по-своему. Пытлива и находит толковое объяснение по каждому доступному ей вопросу. С Митенькой и Анночкой я очень дружен, со мной они исключительно нежны. Анночка подолгу сидит на моих коленях. «Это мой диван», – говорит она. Митенька любит мои обычные с ними шутки. Мы много шалим, смеемся, шутим к ужасу иностранных дур, которые считают, что я порчу детей… Да, детей надо готовить к новой жизни. Им придется зарабатывать, создавать самим уклад жизни, ничего для них родители не смогут сделать, как в старинку делалось, почему надо им дать знания, подготовить к жизненной борьбе, узнать, к чему дети способны, научить их трудиться и полюбить труд, чтобы они могли завоевать себе жизнь.