Читать книгу Безмолвные осколки - - Страница 6

Теплый кристалл с осколком Самопожертвования стал их компасом, указывающим новый путь. Осознание, что их силы можно применять не для разрушения, а для спасения, перевернуло мир каждого из них. Дорога через холмы стала не просто переходом, а первой тренировочной площадкой.

Кай, всегда бывший шпионом, теперь шел в глубокой концентрации. Его дар телепата, который он раньше использовал для ментальной связи или чтения поверхностных мыслей в бою, теперь был направлен внутрь команды. Он не вламывался в сознание, а осторожно, как паутинку, набрасывал ментальный мост.

– Лион, твой страх ослабляет барьер слева, – тихо, чтобы не смущать юношу, сказал он, и Лион, вздрогнув, тут же усилил поток энергии.

– Корбин, Айви нужны твои ощущения, чтобы ее иллюзия была не просто картинкой, а чувством, – и тактик, хмурясь, закрывал глаза, делясь своим «ощущением» души ближайшего дерева.

Кай учился быть не тараном, а дирижером их общего психического оркестра, связующим звеном, которое превращало группу индивидуумов в единый организм.

Лион, вдохновленный Незнакомцем, пытался понять саму природу его хрустальной тюрьмы. Его щиты, всегда бывшие силовыми барьерами против физической агрессии, теперь видоизменялись. Он протягивал руку, и вместо невидимой стены воздух перед ним медленно и с трудом начинал кристаллизоваться, образуя мутный, нестабильный куб.

– Он не держит, – сквозь зубы произнес он, и конструкция рассыпалась с тихим хрустальным звоном.

– Ты пытаешься силой сжать воздух, – заметил Финн, наблюдая.

– А нужно не сжать, а… убедить пространство изменить свое состояние. Как вода становится льдом. Дай ему не команду, а намерение.

Лион снова закрыл глаза, и на его лице появилось выражение не усилия, а глубокой сосредоточенности. На этот раз хрустальный куб проявился чуть четче и продержался на секунду дольше.

Айви работала в тандеме с Корбином. Раньше ее иллюзии были сложными, но статичными. Теперь, используя его способность чувствовать «суть» душ, она училась вкладывать в них эмоциональную наполненность.

– Вот… одиночество этого камня, – говорил Корбин, положив ладонь на валун.

–Он тысячу лет лежал один, и ему холодно.

Айви закрывала глаза, и рядом с валуном возникала иллюзорная тень второго камня. Иллюзия была простой, но от нее веяло таким теплом и тихим общением, что Сайлас, их камнетес, невольно обернулся, почувствовав необъяснимую тягу к этому месту. Айви училась быть не художником, а психотерапевтом, создавая иллюзии, которые лечили душевные раны.

Корбин, чья власть над флорой и фауной всегда была вопросом приказа, теперь учился слушать. Он сидел под деревом, не приказывая ему согнуться или вырасти, а ощущая его медленную, древнюю жизнь. Его связь с частичкой Бездны, которая раньше лишь давала ему ощущать угрозу, теперь открывала новый уровень. Он чувствовал не просто «сущность» Феникса в кристалле, а его тоску по целостности. Он начинал понимать, что его дар – это ключ к диалогу с осколками, ведь он мог почувствовать, о чем они молчат.

Сайлас, могучий камнетес, всегда решавший проблемы грубой силой земли, теперь тренировался в тонкой работе. По его команде не скалы трескались, а мелкие камешки на тропе сами складывались в стабильные, изящные арки. Он учился не ломать рельеф, а лепить его, создавая укрытия, мосты или, в теории, ту же хрустальную тюрьму, но из земли – не для вечного заточения, а для временного удержания.

Тереза, их ткачиха, практиковалась на разорванных листьях и сломанных ветках. Ее игла, способная зашивать раны и пространство, порхала в воздухе. Она не просто сшивала края раны на коре, а восстанавливала поток соков внутри, заставляя растение заживать мгновенно. Она экспериментировала, пытаясь «сшить» вместе два потока воздуха, создавая локальный щит от ветра, или соединить края теней, чтобы спрятать лагерь от посторонних глаз.

Вечером у костра Финн сводил все данные воедино. Его пророческий дар, обычно проявлявшийся в виде смутных видений-головоломок, теперь был направлен на них самих.

– Я вижу… нити, – говорил он, его взгляд был устремлен в пустоту

– Кай – серебряная нить, связывающая все остальные. Айви – нить меняющихся цветов. Корбин – темная, но прочная нить, уходящая корнями в землю. Если Тереза сможет сшить их особым узлом… а Сайлас создаст для этого узла опору…

Он не предсказывал будущее, он просчитывал его, видя потенциальные точки синергии их сил, создавая чертежи их будущих совместных заклинаний.

Они еще не были готовы к встрече с настоящим Гневом. Их движения были неуверенными, а новые навыки – хрупкими. Но впервые их лагерь был наполнен не тягостным молчанием, а гулом творчества. Они больше не просто воины на тропе войны. Они были ремесленниками, заново открывающими свои инструменты, чтобы не сломать хрупкий сосуд души, а бережно его склеить.

И далеко в лесу, стоя в полной тени, Незнакомец наблюдал. Его безмолвный взгляд скользнул по хрустальным попыткам Лиона, по воздушным швам Терезы, по лицу Кая, озаренному внутренней работой. Ничто не дрогнуло в его позе. Но в самой глубине той тени, что скрывала его лицо, возможно, зародилась искра чего-то нового. Не просто наблюдения. Интереса.

Там, где не было ни времени, ни пространства, в сердцевине разорванной души, бушевало пламя. Это был не очищающий огонь Феникса, а адский, черно-багровый костер ярости. Осколок Гнева.

Он всегда горел, это было его сутью. Но сейчас он пылал с такой силой, что сама пустота вокруг него трещала по швам, искажаясь волнами невыносимого жара. Он чувствовал это. Исчезновение.

Один из его – нет, не его, ИХ! – один из осколков Великой Души, часть мозаики, что была им всем, вдруг… затих. Не был уничтожен, как тот жалкий Страх в карьере. Нет. Его яростный, всепроникающий слух уловил не взрыв небытия, а… тишину. Гармонию. Покой.

– Они посмели. Эти ничтожные муравьи, эти слепые щенки, которые только и умели, что ломать, посмели не сломать еще один кусок их драгоценной Элис. Они… спасли.

В памяти Гнева, как на раскаленном докрасна металле, вспыхнули образы. Лицо Кая, искаженное болью после убийства осколка Страха. Слезы Лиона. Отчаяние в глазах Корбина. Их вина была пищей, сладким нектаром, который подпитывал его силу и доказывал его правоту – мир достоин только уничтожения.

И вот теперь… их вина исчезла. Он чувствовал это сквозь все пласты реальности. Ее место заняло нечто отвратительное, невыносимое – надежда. Их маленькая, жалкая, теплящаяся надежда.

Ярость, черная и бездонная, как космос, изверглась из него.

– МОИ! – рев, не звук, а чистая волна разрушительной энергии, прорвался в никуда, заставляя содрогаться другие, более слабые осколки, прятавшиеся в тенях.

– Они думают, что могут собирать? Как дети собирают цветы? Они думают, что могут забрать то, что принадлежит мне? Вся душа Элис мое владенье, моя боль! Каждый осколок – моя собственность!

В его багровом пламени выкристаллизовались образы каждого члена команды. Кай. Айви. Лира. Всех. Он видел их не как людей, а как мишени. Как осквернителей.

– Вы крадете у меня… – его мысленный голос был скрипом рвущегося металла, шепотом, что обжигал сильнее крика.

– Вы крадете мои права! Мою боль! Мою причину существовать!

Они лишили его одного из его самых верных аргументов – их собственной вины. Они пытаются исцелить то, что должно гореть!

– Хорошо. Если они не хотят чувствовать вину, он подарит им нечто иное. Не муки совести, которые можно преодолеть. А **чистый, неоспоримый, всепоглощающий ГНЕВ.

Он сконцентрировал свою силу не для того, чтобы вырваться в их мир, а чтобы послать весть. Приказ. Зов.

Где-то в глубине материального мира, в сердце древнего вулкана, спал другой Охотник. Его форма была подобна расплавленному базальту, а сердце билось в ритме подземных толчков. Осколок Гнева обрушил на него свою волю.

– Проснись. Выйди. Найди их.

– И всели в них не искушение. Не обещание. Всели в них ярость. Заставь воина возненавидеть свою силу. Заставь певицу возненавидеть свой голос. Заставь их возненавидеть друг друга. Пусть их надежда сгорит в огне их собственного бешенства. Пусть они сами уничтожат все, что успели построить.

Пламя Осколка Гнева полыхнуло с новой силой, освещая его единственную, незыблемую истину, выжженную в самом его существе:

– Ничто не должно быть целым. ВСЕ ДОЛЖНО ГОРЕТЬ.

Дорога, наполненная их робкими, но многообещающими экспериментами, наконец привела их к цели – городу-крепости Астрагор, стоявшему на перекрестке торговых путей. Они шли сюда за слухами, за припасами, за передышкой.

Но передышка, похоже, ждала их совсем иная.

Уже у ворот что-то заставило их замедлить шаг. Стены были не серыми и суровыми, а выбеленными до ослепительной белизны, а по их гребню вились гирлянды из ярких, никогда не вянущих цветов. Стражники у ворот не грубо требовали пошлину, а встречали каждого широкими, неестественно одинаковыми улыбками. Их глаза, однако, оставались пустыми и стеклянными, как у фарфоровых кукол.

– Добро пожаловать в Астрагор, путники! – пропели они в унисон.

– Город света и радости! Оставьте свои печали за стенами!

Кай почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Его ментальный щит, который он только начал отстраивать, дрогнул, наткнувшись на сплошную, непробиваемую стену безмятежного довольства.

– Здесь что-то не так, – тихо сказала Айви, и ее пальцы непроизвольно сжались.

– Цвета… они слишком яркие. Слишком идеальные. Как на моих самых ранних, неумелых иллюзиях.

Они вошли внутрь. Город был чистым, как чертеж Финна. Мощеные улочки блестели, с домов не было и намека на пыль или копоть. Горожане двигались по своим делам размеренно и плавно, и на каждом лице красовалась та же самая, выверенная до миллиметра улыбка. Они переговаривались тихими, мелодичными голосами, и смех их звучал как звон хрустальных колокольчиков – безупречно и бездушно.

– Никакого раздражения, – прошептал Корбин, и его дар, чувствующий суть душ, был буквально атакован этой фальшивой идиллией.

– Ни капли усталости, злости, досады… Только эта… сладкая, липкая отрава. Я не чувствую их душ, я чувствую один сплошной сахарный сироп.

Лира прижала руки к груди. Ее дар, настроенный на гармонию, бился в истерике. Эта показная радость была таким же искажением, как и ярость, только куда более жутким.

– Это не исцеление, – выдохнула она.

–Это… морок. У них забрали все «ненужные» эмоции.

Финн смотрел на этот «идеальный» город, и его пророческое чутье, всегда видевшее множественность вероятностей, упиралось в тупик. Здесь была только одна, ровная, как стрела, линия – линия навязанного счастья. Он не видел источника, лишь удушливый результат.

– Это ловушка, – мрачно констатировал Сайлас, сжимая кулак. Камни под его ногами казались мертвыми, лишенными своей древней, спокойной силы.

–Но чья? – тихо спросила Тереза.

–Искуситель был другим. Это… это на что-то похоже, но сделано грубее. Или… хитрее.

Кай медленно провел рукой по виску, пытаясь отогнать нарастающую тревогу. Его телепатия улавливала лишь один сплошной, монотонный гул довольства. Ни одной тревожной мысли, ни одного тайного желания. Это была тишина, более пугающая, чем любой психический крик.

Они стояли на центральной площади сияющего, улыбающегося города, и от этой показной идиллии веяло такой леденящей душу тревогой, что их недавнее чувство надежды вдруг показалось хрупким, как стеклышко в железном сапоге.