Читать книгу Сборник фантастических рассказов - - Страница 9

Бездна. Так называли эту область космоса навигационные карты, помечая ее грифом «Неизведанный/Высокий риск». Это была пустошь между спиральными рукавами Галактики, где свет далеких солц казался не просто слабым, а усталым, будто фотоны, добиравшиеся сюда, теряли последние силы в миллиардах лет путешествия. Плотность материи была столь ничтожна, что датчики «Одиссея» часами не регистрировали ни одной пылинки, лишь однородный густой вакуум, холодный и безразличный. Космос здесь был не просто черным; он был глубоким, бархатным, почти осязаемым в своем безмолвии, всепоглощающим мраком, который, казалось, впитывал не только свет и звук, но и саму идею времени, растягивая секунды в вечность.

И вот в этой первозданной пустоте, на самом краю их дальнего сканирующего диапазона, появилось нечто. Сначала – едва заметная аномалия, сгусток еще более абсолютной темноты, искажающий и без того слабый свет дальних звезд, словно капля чернил в чернилах. Затем, по мере приближения «Одиссея», проступили контуры. Левиафан. Звездолет класса «Арго», некогда гордость и рабочая лошадка космической инженерии, символ экспансии человечества, а ныне – колоссальный плавучий саркофаг, плывущий по прихоти невидимых течений гравитации. Его имя, частично стершееся временем и ударами микрометеоритов, едва угадывалось на облупленном, покрытом шрамами космического выветривания носовом обтекателе: «Странница».

Капитан Элария Ворн, женщина с лицом, испещренным тонкой сеточкой морщин – картой долгих вахт в призрачном свете мониторов и бесчисленных стрессовых ситуаций, – сжала подлокотники своего кресла так, что костяшки пальцев побелели. Она повидала немало за свои годы на маршрутах дальнего следования – бункеры, разбомбленные в ходе межкорпоративных войн, разгерметизированные станции с застывшими в последнем ужасе обитателями, но это было иным. «Странница» не просто молчала. Она, казалось, всасывала в себя саму идею звука, жизни, движения. Свет их мощных прожекторов не отражался от ее матовой, покрытой угольной патиной векового одиночества обшивки, а тонул в ней, как в черной дыре, не в силах осветить и сотой части гигантского корпуса. От корабля веяло не просто холодом вакуума, а леденящим душу холодом полного, окончательного забвения, обещанием той пустоты, что ждет все сущее в конце времен.

– Эмиссия нулевая, – голос бортинженера Рорка, обычно густой и уверенный, как удар гаечного ключа по массивной балке, прозвучал приглушенно, словно он боялся потревожить гиганта. Его мощные, испачканные машинным маслом и вечными попытками починить нечинимое пальцы скользили по сенсорным панелям с нехарактерной осторожностью, почти благоговением. – Ни энергии, ни тепла, ни следов двигателя. Атмосферы, разумеется, тоже нет. Спектральный анализ обшивки показывает температуру, стремящуюся к абсолютному нулю. Корабль-призрак, капитан. В чистейшем, самом жутком его проявлении.

– Причина? – спросила Элария, не отрывая взгляда от главного экрана, где «Странница» висела, как заноза в теле мироздания, темный и неподвижный укор.

– Не знаю, – Рорк беспомощно развел руками, его широкое, открытое лицо выражало полнейшую растерянность. – Судя по обрывкам бортового журнала, который мы успели подцепить, прежде чем он безнадежно испортился, они вышли из сверхсвета на окраине системы Гелиос-4 двадцать лет назад для плановой проверки навигационных буев. И… все. Больше никаких сигналов. Больше никаких записей. Как будто их стерла сама пустота.

Двадцать лет. Период, когда по космическим магистралям, в доках и портовых тавернах поползли тревожные, похожие на бред шепоты. Шепоты о том, что вместительные, как города, трюмы кораблей класса «Арго» используются отнюдь не только для перевозки колонистов и нанороботов. Шепоты о «живом товаре», о людях, исчезающих в темноте между звездами, о контрабанде надежд и рабстве под видом «трудовых контрактов».

– Спасательная операция? – спросил пилот Джекс, его обычно насмешливый, покрытый трехдневной щетиной подбородок был напряжен. Он инстинктивно положил руку на штурвал, как будто готовясь в любой миг рвануть прочь, подальше от этого места.

Элария медленно покачала головой, ощущая тяжесть решения, давящую на плечи, как невесомый свинец. «Одиссей» был маленьким, юрким разведчиком, его команда состояла из них троих, закаленных в переделках, но не подготовленных к такому. Их миссия – найти, идентифицировать, сообщить. Но этот корабль… он был не просто аномалией. Он был воплощенной тайной, могилой с вопросом, высеченным на ее надгробии. И эта тайна тянула ее, как магнит, обещая ответы, которые, она чувствовала, знать не стоит.

– Мы стыкуемся, – объявила она, и ее голос прозвучал чуть хрипло, но твердо. – Скафандры, полный комплект приборов, оружие на всякий случай. Рорк, подготовь шлюз, проверь все уплотнители. Джекс, останешься на мостике. Держи двигатели на взводе и палец на кнопке аварийного отстыковывания. Не своди с нас глаз.

Стыковочный механизм «Странницы» сработал с пугающей, безжизненной исправностью. Звук захвата стыковочного узла, металлические щелчки магнитных замков, шипение выравнивающего давления в переходном тоннеле – все было идеально, как в инструкции, и от этого было еще страшнее. Это был ритуал, отлаженный автоматом, не требующим присутствия души, последнее подобие жизни в этом металлическом трупе.

Когда люк «Одиссея» с тихим гидравлическим вздохом открылся, их встретил мрак. Не просто отсутствие света, а густая, почти физическая субстанция тьмы, в которую с трудом врезались лучи их шлемных фонарей, выхватывая из небытия крошечные островки реальности. Воздух – вернее, то, что должно было быть воздухом, – был мертвым. Он был ледяным, стерильным, без единой молекулы запаха жизни: ни затхлости, ни озона, ни сладковатого, тошнотворного душка разложения, который они все втайне ожидали почувствовать. Только запах старого, промерзшего насквозь металла, пыли, которая не колыхалась миллиарды лет, и вечного, пронизывающего до костей холода, который, казалось, просачивался сквозь самые современные термоизоляционные материалы.

Пол под ногами покрывал толстый, как стекло, слой инея, который с хрустом ломался под ботинками, и этот хруст был единственным звуком, нарушающим гнетущую, абсолютную тишину, давящую на барабанные перепонки. Стены коридора, некогда, должно быть, белые и гладкие, теперь были похожи на декорации из ледяного ада. Их испещряли причудливые, паутинообразные узоры – не просто морозные рисунки, а сложные, фрактальные структуры, словно выгравированные на металле рукой безумного художника-криптографа. Они переливались в свете фонарей слабым, фосфоресцирующим блеском, отбрасывая на пол странные, шевелящиеся тени, которые, казалось, жили своей собственной, непостижимой жизнью.

– Что это? – спросила Элария, приближая перчатку к стене, но не решаясь прикоснуться. От узоров исходил легкий, но пронизывающий холодок, пробивающий даже термоизоляцию скафандра, словно предупреждение.

Рорк наклонился, его камера щелкнула, собирая данные. – Похоже на кристаллические отложения. Но структура… неестественная. Слишком упорядоченная. Словно что-то росло. Размножалось. Но датчики молчат. Никакой энергии, никакой биологической активности. Абсолютный ноль. Как и все здесь.

Они двинулись вглубь, как археологи, проникающие в проклятую гробницу фараона, где каждый шаг может стать последним. Их шаги отдавались гулким, одиноким эхом в абсолютной тишине, будто они идут по барабанным перепонкам спящего великана, и вот-вот разбудят его. Каждый отсек был законсервированной, замороженной сценой из последнего акта трагедии. Столовая: тарелки, намертво прикрученные к столам магнитами, пластиковые стаканы, из которых кто-то не допил воду, теперь превратившуюся в мутную, серую глыбу льда. Кают-компания: несколько фигур в креслах, застывших в вечном немом собрании, их позы говорили о внезапности катастрофы. Это были не люди, а их мумифицированные холодом и вакуумом оболочки. Кожа, похожая на пергамент, обтянула черепа, губы растянуты в беззвучном крике или удивленной гримасе, глаза превратились в темные, пустые впадины. И ко многим из них, как плющ к стене древнего замка, тянулись те самые серебристо-серые, переливающиеся нити кристаллических отложений. Они выходили из вентиляционных решеток, оплетали шеи, руки, впивались в глазницы, словно паразитические лианы, высасывающие последние капли жизни, а может, наоборот, пытающиеся законсервировать, сохранить последнее мгновение.

– Капитан, – голос Рорка прозвучал по внутренней связи, сдавленный, как будто он давил кашель. – Они не просто замерзли. Смотрите.

Элария, преодолевая волну отвращения и первобытного страха, подошла ближе. Нити были не просто на поверхности. Они прорастали сквозь ткань комбинезонов, сквозь высохшую, потрескавшуюся кожу. Это не было налетом. Это была интеграция, слияние. Корабль и его мертвые пассажиры медленно, на молекулярном уровне, становились единым целым, сплавляясь в жуткий симбиоз металла, плоти и кристаллов.

– Что-то случилось с системами жизнеобеспечения, – продолжал Рорк, его слова падали в тишину, как камни в колодец. – Температура упала катастрофически быстро. Судя по всему, они пытались добраться до спасательных капсул, но…

– Но что? – Элария почувствовала, как у нее похолодело в животе.

– Люки в грузовые отсеки, где хранились капсулы, были заблокированы. Изнутри. Дистанционное управление было переопределено, сигналы блокировались.

Грузовые отсеки. Те самые трюмы. Слово повисло в эфире, тяжелое и ядовитое, наполненное невысказанным ужасом.

– Покажи мне, – приказала Элария, и в ее голосе прозвучала сталь, за которой скрывалась нарастающая тревога.

Спуск в нижние палубы был похож на погружение в чрево ледяного чудовища, в самое сердце тьмы. Освещение, если его можно было так назвать, становилось все призрачнее, источником света были теперь не только их фонари, но и сами стены, густо покрытые паутиной светящихся кристаллов. Они излучали мягкое, фосфоресцирующее сияние, холодное и безжизненное, от которого в глазах рябило и которое отбрасывало длинные, искаженные тени, пляшущие в такт их движениям. Воздух (вернее, его отсутствие) казался еще гуще, еще холоднее, он давил на скафандры, словно пытаясь раздавить их. Кристаллические нити свисали с потолка гирляндами, иногда звеня, как хрустальные колокольчики, от случайного прикосновения, и этот нежный, чистый звук был жутким диссонансом в окружающем их ужасе. Они образовывали целые заросли, похожие на сталактиты и сталагмиты ледяной пещеры, через которые приходилось продираться, и их холодное, скользкое прикосновение к скафандрам оставляло ощущение липкой, неестественной росы, которая тут же замерзала, покрывая броню тончайшей ледяной коркой.

И тут Элария увидела Ее.

В конце самого длинного, самого густо оплетенного, похожего на глотку чудовища коридора, у массивного, похожего на бронированную дверь в преисподнюю люка, ведущего в главный грузовой отсек, стояла фигурка. Маленькая девочка. Лет семи. Ее платьице, когда-то вероятно розовое или голубое, теперь было бесцветным, выцветшим до призрачного серо-белого оттенка, словно сотканным из самого тумана и пепла. Темные, почти черные волосы были заплетены в две небрежные, растрепанные косы, из которых выбивались пряди. Она стояла спиной к ним, совершенно неподвижно, словно смотрела на причудливые узоры из кристаллов, покрывавшие заблокированный люк.

– Эй! – крикнула Элария, и ее голос, усиленный динамиком, прозвучал кощунственно громко, грубо вторгаясь в гробовую тишину. – Дитя! Ты… ты жива?

Она сделала шаг, затем другой, медленно, как во сне, ощущая, как каждый мускул в ее теле напряжен до предела. Девочка не реагировала, не оборачивалась, не шевелилась. Элария, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, протянула руку, чтобы коснуться ее хрупкого, детского плеча, но ее пальцы в толстой перчатке не встретили сопротивления. Они прошли сквозь ткань платья, сквозь плечо, как сквозь струю ледяного дыма, вызывая лишь короткое замыкание тактильных сенсоров перчатки. Фигура дрогнула, замигала, как плохая, зашумленная голограмма, и рассыпалась на мириады мерцающих частиц, похожих на светящуюся пыльцу или пепел светлячков, которые тут же погасли, растворившись в темноте, не оставив после себя ничего, кроме пронизывающего до костей холода и чувства глубокой, недетской, всепоглощающей тоски.

– Что это было? – прошептала она, отскакивая назад и натыкаясь на массивную фигуру Рорка. – Что?

– Проекция? – его голос дрожал, выдавая страх, который он тщетно пытался скрыть. – Остаточное голографическое излучение? Но для него нужен источник энергии, а здесь… здесь ничего нет! Абсолютный вакуум и холод!

– Это был не голограф, – с абсолютной, интуитивной уверенностью сказала Элария. Она это почувствовала на уровне, недоступном для приборов. Холод, исходивший от видения, был не физическим. Он был холодом потерянности, незащищенности, страха, застрявшего во времени, как муха в янтаре.

Они подошли к люку. Он был не просто заблокирован. Его стальные, толщиной в две ладони края были оплетены плотной, переливающейся всеми оттенками серого и серебра паутиной из кристаллов, которые срослись в монолитную, сверкающую в свете их фонарей решетку, прочнее любой стали, созданной человеком. Сквозь маленькое, забранное прочным, но теперь мутным от внутреннего инея стеклом смотровое окно не было видно ровным счетом ничего, кроме непроглядного, густого мрака, который, казалось, был еще темнее, чем космос за пределами корабля.

– Капитан, сюда, – Рорк, стараясь не смотреть на люк, указал на панель управления им, расположенную на стене справа.

Элария подошла, и у нее перехватило дыхание. На замерзшем, покрытом инеем металле панели, прямо на кнопках и индикаторах, застыли два отпечатка. Отпечатки маленьких, детских ладоней с короткими, тонкими пальчиками. Но они были не из грязи, пыли или крови. Они были выжжены на металле, словно сам тугоплавкий сплав на мгновение расплавился и застыл под прикосновением невыносимого холода или невероятной, сосредоточенной энергии, запечатлев этот ужасающий, кричащий о боли и отчаянии след на века.

И тут тишину, царившую двадцать долгих лет, впервые нарушил звук. Не через внешние микрофоны, не через статику космоса, а прямо в их шлемах, в самой системе связи, минуя все фильтры, блокировки и протоколы безопасности. Тихий, едва уловимый, прерывивый плач. Детский плач, от которого заходились морозные мурашки по коже.

«Не уходи… пожалуйста… не оставляй меня одну…»

Элария замерла, ее сердце бешено заколотилось, громко стуча в ушах, заглушая все остальные звуки. – Ты слышишь? – прошептала она в общий канал.

Рорк молча кивнул, его лицо под стеклом шлема было сальным от испарины и мертвенно-бледным, глаза широко раскрыты.

«Они все спят. Крепко-крепко. А я не могу. Я пытаюсь их разбудить, трясу, но они не просыпаются. Они такие холодные… Здесь так холодно…»

Голос был тонким, хрупким, как первый ледок на лужице, и от этого бесконечно одиноким, заброшенным. Он звучал не в ушах, а где-то в самой глубине сознания, шепотом из самого темного, забытого угла памяти, обращенным прямо к душе.

– Кто ты? – спросила Элария, заставляя себя говорить мягко, успокаивающе, как с испуганным, забившимся в угол ребенком.

«Лира. Меня зовут Лира. Мы плыли к новой звезде. Папа сказал, что там будет тепло и светло. Что у меня будет свой сад с красными цветами. Но потом пришли плохие люди в другой форме. Они громко кричали, ругались с папой. Они забрали папу. А нас… нас закрыли здесь. В темноте. Сначала было шумно, все плакали, кричали, стучали в стенки. Потом… потом стало тихо. Очень тихо».

Обрывки данных с самописца, обрывки догадок, обрывки слухов – все сложилось в уме Эларии в единую, чудовищную, отвратительную мозаику. «Странница» действительно перевозила рабов. Семьи, переселенцев, «неугодных». Капитан, отец Лиры, возможно, не знал об этом изначально или узнал и попытался взбунтоваться, вернуть корабль под свой контроль. Началась борьба, саботаж, который привел к катастрофическому, необратимому сбою систем, возможно, к утечке охлаждающего агента или чему-то еще более странному и необъяснимому. А потом, когда корабль стал ледяной ловушкой, те, кто стоял за перевозкой «груза», в отчаянии и желая скрыть улики, заблокировали трюмы изнутри, обрекая на мучительную смерть сотни людей, включая и дочь капитана, которая, видимо, находилась там в тот роковой момент. Капитан погиб, пытаясь ее спасти. А ее детская, чистая, но необъятная тоска, смешавшись с агонией сотен других душ, с необъяснимым феноменом корабельного холода, породила не призрак, а эхо. Эхо такой чудовищной, немыслимой силы, что оно смогло исказить физические законы, вморозить боль в сталь и сделать «Странницу» вечной, самоподдерживающейся ловушкой для того страшного дня.

– Что случилось потом, Лира? – спросила Элария, чувствуя, как комок жалости, ужаса и ярости подступает к горлу, грозя разрыдаться. – После того как стало тихо?

«Стало холодно. Сначала просто прохладно, как в холодильнике, когда мама мороженое достает. Потом пальчики стали неметь, и носик замерз. Потом дышать стало тяжело, как будто грудь сдавили. Все кричали. Потом… замолчали. Один за другим. Сначала дядя в углу, потом тетя с девочкой… А я… я осталась одна. Я прижалась к маме, но она стала холодной, как лед, и не отвечала. Я ждала. Ждала, что папа вернется, откроет эту страшную дверь, возьмет на ручки. Но он не пришел. Он так и не пришел».

Плач стал громче, пронзительнее, отчаяннее, превращаясь в надрывный, душераздирающий рев. Он заполнил все пространство их сознания, вытесняя все другие мысли. И в ответ на него корабль, эта металлическая плоть «Странницы», словно вздохнула. Иней на стенах зашелестел, осыпаясь с решеток тонкой, сверкающей пылью, а кристаллические нити зашевелились, словно почувствовав боль и отчаяние своей хозяйки, протягиваясь к живым теплым существам, нарушившим их покой.

«Я не хочу быть одна! Останьтесь со мной! Пожалуйста! Здесь не так холодно, если кто-то есть рядом! Останьтесь! Я покажу вам свои игрушки! Мы можем играть в прятки!»

Температура в коридоре резко, почти мгновенно упала, словно невидимый гигант открыл шлюз в межзвездное пространство. Датчики в скафандрах Эларии и Рорка завизжали пронзительной, неумолимой тревогой, предупреждая о критическом переохлаждении. Дыхание застывало крошечными, острыми, как бритва, кристалликами льда на внутренней стороне стекла шлема, застилая обзор мерцающей пеленой. Холод, настоящий, физический, пробивал многослойную термозащиту скафандров, впитываясь в кости, сковывая движения.

– Капитан, нам пора! Сейчас! – закричал Рорк, его голос сорвался на фальцет, в нем слышалась чистая паника. – Температура за бортом скафандра минус двести семьдесят! Наши системы жизнеобеспечения не выдержат и минуты! Мы замерзнем насмерть!

Кристаллические нити на стенах окончательно ожили. Они потянулись к ним, медленные, но неотвратимые, как щупальца спрута, выходящие из темноты. Из всех вентиляционных решеток, из-под снятых панелей пола повалил густой, молочно-белый, ледяной туман. Он стелился по полу, окутывая их ноги холодной, вязкой, почти живой хваткой, замедляя движение.

«ОСТАНЬТЕСЬ!» – голос Лиры прозвучал уже не как мольба, а как оглушительный, искаженный статикой и детской, эгоистичной яростью рев, от которого заложило уши. «ВСЕ ДОЛЖНЫ ОСТАТЬСЯ! КАК МАМА! КАК ПАПА! КАК ВСЕ! НИКТО НЕ УЙДЕТ ОТСЮДА! НИКТО!»

И в этом клубящемся, леденящем тумане, за плотными завесами из кристаллов, начали проступать другие фигуры. Тени. Десятки, сотни теней. Взрослые, держащиеся за руки, образуя немой, отчаянный круг, дети, прижимающиеся к их ногам, пытаясь спрятаться. Они были полупрозрачными, мерцающими, как мираж, но их пустые, темные глазницы были безошибочно устремлены на живых, в них читался немой укор и бесконечная жалость. Это не были призраки в классическом понимании. Это были шрамы. Шрамы от невыносимой боли, от животного ужаса последних мгновений, вмороженные в саму структуру реальности корабля, в его пространство-время. «Странница» не была просто кораблем-призраком. Она была коллективной могилой, чья агония сконцентрировалась, сгустилась и приобрела форму, подпитываемая необъяснимым феноменом и неукротимой, искаженной горем волей маленькой девочки, не желавшей оставаться в одиночестве и стремившейся оставить при себе любого, кто осмелится приблизиться.

– Бежим! – закричала Элария, разворачиваясь и с силой отбиваясь от цепких, хрупких, но невероятно прочных ледяных щупалец, которые ломались с хрустом, но на их месте тут же вырастали новые.

Они бросились назад, туда, где туман был еще редок, туда, где оставалась спасительная щель переходного тоннеля, видневшаяся вдали как единственный маяк спасения. Ледяные побеги хватались за их ноги, обвивались вокруг шлемов, пытаясь ослепить, туман сгущался перед ними, пытаясь создать непроходимую белую стену. По связи, заглушая все, даже вой сирен скафандров, гремел, выл и плакал одинокий, несчастный, безумный от горя и одиночества голос Лиры.

«НЕ УХОДИ! НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ! Я БУДУ ХОРОШЕЙ! Я БУДУ СИДЕТЬ ТИХО-ТИХО! ПАПА, НЕ УХОДИ! МАМА, ПРОСНИСЬ, ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! НЕ УХОДИИИИ!»

Они влетели в переходной тоннель, спотыкаясь, падая и срывая с себя облепившие их, как лианы, кристаллические сосульки. Рорк, рыча от напряжения, с силой, граничащей с истерикой, ударил кулаком по огромной красной кнопке аварийного отстыковывания. Механизмы «Одиссея» взревели, протестуя против насильственного разрыва, люк «Странницы» с оглушительным, скрежещущим грохотом, словно кости ломающегося великана, начал закрываться. В последний миг, в сужающейся до щели полосы света, Элария увидела ее. Лира стояла уже не спиной, а лицом к ним, в самом эпицентре бури из тумана и кристаллов. Ее фигура была теперь плотной, почти реальной, материальной. Личико, когда-то наверняка милое и живое, теперь было искажено гримасой недетского, абсолютного отчаяния и первобытного гнева. Глаза – два бездонных черных колодца, в которых плавали слезы, никогда не способные пролиться, замерзшие в вечном моменте страдания. И в них была не просто злоба. В них была вся скорбь вселенной, все одиночество вечности, запертое в этом стальном гробу, все обещания, которые не были сдержаны.

Люк захлопнулся с финальным, утробным, окончательным стуком, отсекая видение. «Одиссей» содрогнулся от мощного толчка отстыковки и рванул прочь, как пуля, выстреленная из пращи, набирая скорость с ревом перегруженных двигателей.

Элария, срывая шлем, тяжело, судорожно дышала, прислонившись к холодной, но такой живой и родной стене своего корабля. Ее руки тряслись так, что она не могла их сжать, а по лицу, горячему и влажному, струились слезы, которые тут же высыхали в прохладном, искусственном воздухе «Одиссея».

– Джекс, уносим ноги, максимальная скорость, прямо сейчас, не глядя назад! – выдохнула она, почти не узнавая собственный, сорванный и хриплый голос.

– Уже делаю, капитан. Что это, черт возьми, там было? Внешние датчики зашкаливали! Казалось, сам корабль, сама эта черная дыра хотела нас удержать, втянуть в себя!

– Он и не был мертв, – прошептала Элария, глядя на уменьшающуюся на экране «Странницу», которая снова превращалась в безмолвную, темную точку в бесконечной черноте, в ничто. – Он просто… спал. И в его кошмарах, в самых его глубинах, жила маленькая девочка, которая так и не поняла, почему все ее оставили. А мы в этот кошмар вломились, как варвары в усыпальницу.

Они молча летели несколько часов, пытаясь прийти в себя, сбросить с себя ледяные оковы того места. Рорк, молчаливый и мрачный, пытался анализировать данные с самописца, но большая часть информации была безнадежно испорчена, будто стерта временем или чем-то иным, какой-то активной, враждебной силой. Внезапно он громко, по-настоящему испуганно вскрикнул, отшатнувшись от терминала.

– Капитан, посмотрите. Ради всего святого, посмотрите.

На экране его терминала был старый, слегка зернистый цифровой снимок, найденный в личных, незашифрованных файлах одного из младших офицеров «Странницы». Групповое фото. Мужчины и женщины в белоснежной, безупречно наглаженной форме, улыбающиеся в камеру с надеждой и уверенностью, на фоне сияющего новизной, сверкающего хромом и стеклом капитанского мостика. И в центре, на коленях у строгого, но с теплыми, добрыми глазами капитана с золотыми нашивками на плечах – улыбающаяся во весь рот, беззаботная девочка с темными, аккуратно заплетенными в тугие косы волосы. Та самая. Лира. Дочь капитана звездолета «Странница».

И последние пазлы чудовищной головоломки с ужасающей, неопровержимой ясностью встали на свои места. Капитан, человек с добрыми глазами, скорее всего, узнал об истинной, преступной миссии своего корабля. Он поднял мятеж против хозяев «груза». Началась борьба, саботаж, который привел к катастрофическому, лавинообразному сбою систем, возможно, к утечке охлаждающего агента или чему-то еще более странному, не укладывающемуся в рамки известной физики. А когда корабль стал ледяной ловушкой, неумолимо и быстро теряя тепло и жизнь, те, кто стоял за перевозкой «груза», в отчаянии и желая скрыть все улики, заблокировали трюмы изнутри, обрекая на мучительную смерть всех свидетелей, включая и дочь капитана, которая, видимо, находилась там в тот роковой момент, возможно, спрятанная кем-то из сочувствующих. Капитан погиб, пытаясь ее спасти, пробиться к запертым дверям. А ее детская, чистая, но необъятная тоска, смешавшись с коллективной агонией сотен других душ, с необъяснимым феноменом корабельного холода, породила не призрак, а эхо. Эхо такой чудовищной, немыслимой силы, что оно смогло исказить физические законы, вморозить боль и страх в сталь, в самый материал корабля, и сделать «Странницу» вечной, самоподдерживающейся ловушкой для того страшного дня, живым памятником предательству.

«Странница» была не просто кораблем-призраком. Она была квинтэссенцией зла, порожденного человеческой жадностью и жестокостью, вечным укором, застрявшим в горле космоса. И ее маленькая, вечная хозяйка, ее страж и жертва в одном лице, никому не позволяла нарушить покой этой братской могилы, инстинктивно стремясь оставить при себе, приковать к себе холодом и отчаянием любого, кто осмелится приблизиться, чтобы хоть на миг избавиться от всепоглощающего одиночества.

Элария подняла глаза на звездную карту, где мириады огоньков обещали жизнь и движение. «Странница» осталась далеко позади, снова погрузившись в свой вечный, беспробудный и беззвездный сон. Но Элария знала – она никогда по-настоящему не уйдет оттуда. Часть ее души, частичка ее тепла, сострадания и самой человечности навсегда осталась в том ледяном, фосфоресцирующем коридоре, с той маленькой девочкой в выцветшем платьице, которая все еще ждала папу в темноте, среди вечно спящих, замерзших теней, в сердце корабля-призрака, носящего имя «Странница».

– Джекс, – тихо сказала она, и ее голос был чужим, усталым и очень старым. – Проложи курс к ближайшей обитаемой станции Содружества. К самому большому, самому шумному и самому освещенному месту, какое найдется.

– Есть, капитан, – так же тихо ответил Джекс.

– И… – она сделала паузу, собираясь с мыслями, с силой, глядя в никуда. – Сотри все данные о координатах «Странницы». Все сканы, все записи с наших внешних камер. Весь лог переговоров за последние сорок восемь часов. Все упоминания о ней в бортовом журнале. Все до единого байта.

Джекс посмотрел на нее, увидел в ее глазах отражение собственного, еще не остывшего ужаса, и молча, без возражений, кивнул. Он все понял. Понял без слов.

Иногда самые страшные призраки – это не те, что приходят к ней в полночь. Это те, к которым приходишь ты сам, нарушая хрупкий, страшный покой небытия, вороша кошмары, в которых лучше не будить. И Элария Ворн поклялась себе в тот миг, стоя у viewing screen, что больше ни одна живая душа не потревожит тишину «Странницы». Пусть космос, безразличный, холодный и бескрайний, станет ей саваном и вечным караульным. Это было единственной милостью, единственным утешением, которое они, живые, еще способные чувствовать тепло, могли даровать мертвым. Оставить их в покое. И постараться забыть.