Читать книгу Дело о мертвой балерине - - Страница 2

Третий день дождь хлестал по петербургским крышам с той методичной, изнуряющей душу тоской, на которую способна лишь балтийская осень. В кабинете Родиона Ильича Воронова на Гороховой было тихо. Сквозь тяжёлые портьеры не проникал даже тусклый свет газовых рожков с улицы. Единственным источником света служила настольная лампа с зелёным абажуром, бросавшая резкий овал на зелёное сукно конторки и разложенные на нём бумаги. Электрическая лампочка под потолком капризно мигнула и снова замерла, наполняя комнату ровным, желтоватым сиянием. Прогресс, как говаривал Воронов, вещь полезная, но нервная.

Сам хозяин кабинета сидел в глубоком вольтеровском кресле, закинув ногу на ногу. В руке дымилась папироса, горьковатый дым которой он медленно выпускал в полумрак. На коленях лежала раскрытая книга – новомодный трактат доктора Фрейда из Вены, полный дерзких и сомнительных идей о человеческой душе. Воронов читал и хмурился. Война в Маньчжурии показала ему такие бездны, какие не снились ни одному венскому доктору.

Сон не шёл. Часы на каминной полке пробили два ночи. Час призраков, как говаривала его покойная нянюшка. Время, когда по улицам бродят не только пьяные гуляки и филёры, но и тени прошлого.

Внезапно резкий, настойчивый звонок прорезал тишину. Не трель новомодного электрического аппарата, а старый, механический дребезг, приводимый в действие рукояткой у входной двери. Воронов замер. В третьем часу ночи к нему могли явиться либо с полицией, либо с очень большими неприятностями. Он медленно отложил книгу, затушил папиросу в тяжёлой малахитовой пепельнице и, не хромая – он никогда не позволял себе хромать у себя дома, – прошёл в переднюю.

На пороге, под порывами ветра, гнувшего струи дождя, стояла женщина. Вся в чёрном. Длинное дорожное пальто, с которого стекала вода, и шляпка с густой вуалью, полностью скрывавшей лицо. От неё пахло дождём, холодом и едва уловимым ароматом фиалок.

– Чем обязан, сударыня, столь позднему визиту? – голос Воронова был ровным и лишённым всякого радушия.

– Господин Воронов? Родион Ильич? – голос из-под вуали был низким, чуть хриплым, но в нём звенела сталь. – Мне нужно с вами говорить. Немедля.

– Моё бюро открывается в десять утра, – отрезал он, намереваясь закрыть дверь.

– К десяти утра меня, возможно, уже арестуют, – женщина шагнула вперёд, заставив его отступить в тёмный коридор. – Дело не терпит отлагательств. И, смею заверить, ваш гонорар покроет неудобства.

Последняя фраза заставила его заколебаться. Он молча посторонился, пропуская её внутрь. Пока она снимала мокрое пальто и шляпку, он зажёг свет в передней. Перед ним предстала молодая женщина лет двадцати пяти, не более. Строгое чёрное платье, бледное, почти бескровное лицо и огромные, лихорадочно блестевшие тёмные глаза. Она была красива той нервной, хищной красотой, какая бывает у породистых борзых. Но главное, что бросилось в глаза Воронову, – её руки. Длинные, сильные пальцы балерины.

– Извольте в кабинет, – кивнул он.

Она вошла, не выказывая ни робости, ни излишнего любопытства. Села в кресло для посетителей прямо, не прислоняясь к спинке, словно готовая в любой миг вскочить.

– Я слушаю вас, сударыня.

– Меня зовут Анна Нечаева. Возможно, вы слышали это имя.

Воронов чуть склонил голову. Ещё бы. Вторая солистка Мариинского. Вечная соперница блистательной Ланской. Газетные писаки обожали смаковать их «войну прим».

– Наслышан. Вы танцуете.

– Сегодня я, быть может, оттанцевала своё, – горько усмехнулась она. – Час назад в своей гримёрной была найдена мёртвой Элизавета Ланская.

Воронов молчал, но его серые глаза сузились. Вот оно. Неприятности не просто большие, а колоссальные. Ланская была не просто балериной. Она была явлением. И её имя было неразрывно связано с другим, куда более могущественным.

– Мои соболезнования театру, – сухо произнёс он. – Но при чём здесь я? Для таких дел существует полиция. Околоточный с Литейной части, полагаю, уже там.

– Именно! – в её голосе зазвенело отчаяние. – Околоточный! Он видит то, что лежит на поверхности. У нас с Лизой была ссора сегодня днём. Публичная, при свидетелях. Из-за партии. Все знают, что я её ненавидела. Все знают, что я мечтала занять её место. Для полиции дело ясное, как Божий день! Они не станут искать дальше. Им нужен виновный, и вот она я – на блюдечке.

Она подалась вперёд, сцепив пальцы так, что побелели костяшки.

– Мне назвали ваше имя, господин Воронов. Сказали, вы берётесь за дела, от коих отворачивается полиция. Что вы видите не то, что вам показывают, а то, что есть на самом деле. Я не убивала её. Право слово, не убивала! Но доказать этого я не смогу. Мне нужен человек, который найдёт настоящего убийцу.

Воронов поднялся и подошёл к окну, отодвинув край портьеры. На улице прогрохотал одинокий извозчик. Город тонул во тьме и дожде. Дело пахло керосином. Замешан князь, покровительствующий Ланской, а значит, и Департамент полиции, и охранка. Влезть в это – всё равно что сунуть руку в улей с очень знатными и очень злыми пчёлами.

– Пятьсот рублей задатка. И две тысячи по окончании дела, – сказал он, не оборачиваясь. – Плюс возмещение всех расходов. И вы отвечаете на все мои вопросы, сударыня. На все. Даже на те, что покажутся вам дерзкими или неуместными.

Он ожидал, что она начнёт торговаться или возмутится. Но гостья лишь спокойно сказала:

– Хорошо. Деньги здесь.

Она положила на стол туго набитый ридикюль. Воронов обернулся. В её глазах он увидел не страх виновной, а холодную ярость загнанного в угол зверя. И это ему понравилось.

– Что ж, госпожа Нечаева, – он вернулся к столу и сел напротив неё. – Тогда рассказывайте. Рассказывайте всё. Начиная с вашей сегодняшней ссоры. И не упускайте ни одной мелочи. Дьявол, как известно, кроется именно в них.