Читать книгу Дело о мертвой балерине - - Страница 4

Кабинет балетмейстера Арсения Жуковского был полной противоположностью гримёрной покойной примы. Здесь царил педантичный, почти аптекарский порядок. Ноты, разложенные аккуратными стопками на конторке красного дерева, афиши в строгих рамах на стенах, и ни единой пылинки на бюсте Петипа2[1], взиравшего на мир с мраморным неодобрением. Сам хозяин кабинета, маленький, сухонький человечек с жидкими усиками и вечно бегающими глазами, казался не дирижёром страстей на сцене, а скромным письмоводителем из какой-нибудь канцелярии.

Он сидел напротив Воронова, нервно теребя манжеты, и от него тонко пахло лавандой и страхом.

– Ужасно, ужасно, – бормотал он, в десятый раз промокая платком идеально сухой лоб. – Такая трагедия для русского балета! Элизавета… она была гений! Неповторимый гений!

– Гении редко умирают своей смертью, господин Жуковский, – заметил Воронов, спокойно разглядывая собеседника. – Мне бы хотелось прояснить несколько деталей касательно вашей вчерашней репетиции. Мне сообщили, что между госпожой Ланской и госпожой Нечаевой произошёл весьма неприятный конфуз.

Жуковский вздрогнул, словно его укололи иглой.

– Ах, это! Пустое, уверяю вас! Творческие натуры, вы же понимаете… Эмоции, нервы! Лиза была недовольна темпом, Анна сочла это личным выпадом… Обыкновенная ссора двух… э-э… темпераментных артисток. Не придавайте этому значения.

– И всё же, – не отступал Воронов, – говорят, прозвучали угрозы. Госпожа Нечаева обещала «сжить со свету» вашу приму.

– Слова, слова! – балетмейстер испуганно замахал руками. – На сцене чего только не услышишь! Если бы мы арестовывали за каждую клятву, произнесённую в сердцах, то вся труппа сидела бы в Крестах! Анна была вне себя, но она не способна… Нет-нет, это абсурд!

Говорить он, очевидно, не желал. Для него, как для хранителя храма искусства, любая грязь должна была быть немедленно заметена под ковёр. А смерть примы от руки её же соперницы – это такая грязь, которую не скрыть никаким бархатом.

– Хорошо, оставим это, – Воронов скользил взглядом по стенам. – Скажите, князь Кирилл Владимирович часто удостаивал театр своим присутствием?

При упоминании имени князя Жуковский совсем съёжился. Его глаза забегали ещё быстрее.

– Его высочество… да, он большой ценитель балета. Он весьма… благоволил таланту покойной.

– «Благоволил» – это вы так деликатно называете содержание на полном пансионе? – в голосе Воронова не было осуждения, лишь сухая констатация. – Князь ревнив?

Балетмейстер промолчал, мрачно изучая узор на собственном галстуке.

– Позвольте, я задам вопрос иначе, – продолжил Воронов, чуть подавшись вперёд. – Случались ли ранее сцены? Приезжал ли князь сюда не на спектакль, а, скажем так, для объяснений?

Жуковский побледнел, нервно сглотнул и вымолвил лишь: – Господи Боже!

Далее нехотя, успокоившись, смотря в сторону, он произнёс:

– Был один случай… Месяца два назад. Князю показалось, будто один молодой корнет из Кавалергардского полка оказывает Лизе слишком явные знаки внимания. Он прибыл после спектакля… был весьма разгневан. Говорил громко. Лиза тогда заперлась в гримёрной и плакала.

– И что же корнет?

– Корнета на следующий день перевели служить в Забайкальский округ. За дисциплинарный проступок, как нам объявили, – тихо закончил Жуковский.

Воронов откинулся на спинку стула. Картина прояснялась. Князь был скор на расправу и обладал для этого всеми возможностями. Ланская, какой бы богиней она ни была на сцене, в жизни ходила по очень тонкому льду.

– Благодарю вас, господин балетмейстер. Вы были очень любезны, – Воронов поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Жуковский проводил его с явным облегчением.

Оказавшись снова в промозглой петербургской хмари, Воронов не стал брать извозчика. Он прошёл несколько кварталов пешком, приводя мысли в порядок:

“Итак, имеем двух очевидных кандидатов: ревнивая соперница, у которой был и мотив, и возможность подменить флакон. И ревнивый покровитель, у которого был и мотив, и возможность убрать не только неверную пассию, но и любого, кто встанет на его пути. Полиция, в лице Крапивина, вцепится в Нечаеву – это просто, удобно и не задевает сильных мира сего.”

Он остановился у витрины кондитерской, делая вид, что разглядывает марципановые замки. Достав из кармана жилета ту самую скомканную бумажку, найденную в гримёрной, он осторожно развернул её. Это был обрывок дешёвой папиросной бумаги, вроде той, в которую заворачивают махорку рабочие или студенты. На клочке неровным карандашным почерком была нацарапана, на первый взгляд, полная бессмыслица:

«Шалисъешлтий, 4-я сирия, цожоцрый цоп…(дальше запись затерта). Срочно.»

Подпись отсутствовала.

Воронов нахмурился. Он не пытался разгадать ребус на улице. Он сразу понял, что это не бессвязный набор букв, а шифр. Скорее всего, простая замена, популярная в определённых кругах. Кругах, с которыми не пристало иметь дел блистательной приме Императорского театра.

Это было уже не просто интересно. Это было опасно. Кем бы ни была на самом деле Элизавета Ланская, она вела игру, в которой записки писались тайнописью.

Он аккуратно сложил бумажку и спрятал её в портсигар. Теперь у него было три нити, и третья, самая неожиданная и невзрачная, нравилась ему больше всего. Именно в таких зашифрованных записках обычно и прятались самые большие тайны. Расшифровка подождёт. Для этого у него есть человек. А сейчас нужно было понять другое.

Он поднял руку, подзывая проезжавшего мимо ваньку.

– На Малую Морскую, – сказал он извозчику. – И поторапливайся, голубчик. Дела не ждут.