Читать книгу Звезды над Кишимом. 1-й том - - Страница 10

Я стал поваром на офицерской кухне. При возникновении сложностей советовался с Толиком. Кроме готовки в мои обязанности входило составление раскладки для солдатской и офицерской кухонь.

Раскладка продуктов – план питания военнослужащих и расчет количества провианта, используемого при приготовлении еды в соответствии с принятыми в армии нормами довольствия. Писанина меня напрягала, но жаловаться было некому.

Кочегар Кардан, посудомойщик Дядюра и официант Рахим замечательно справлялись со своими обязанностями. Хотя все трое были на полгода старше меня по сроку службы, они особо не артачились, и им не нужно было повторять что-либо дважды. В основном все делали самостоятельно. Каждый из них ценил свое место, ведь работа в столовой освобождала их от несения караульной службы. По мне же, она была очень обременительной. Готовить на пятьдесят человек трижды в день… Быть поваром – не то, о чем я мечтал до армии. Но пришлось смириться и принять свою участь.

Мало-помалу я освоился. Первую неделю новоиспеченные черпаки – те, кто отслужил год в армии, – из взвода снабжения посвящали нас, колпаков, в премудрости службы. Помимо работы в столовой, важно было успевать и многое другое. Днем мы наводили порядок на территории взвода и в самой землянке, а также помогали старшим в ремонте техники. Саша с Гайратом были заняты обслуживанием батальонного дизель-генератора.

Нам, наконец, выдали оружие – автоматы АК-74. По ночам мы охраняли участок, на котором располагались два продовольственных склада, склад горюче-смазочных материалов, землянка нашего взвода, офицерская столовая, землянка командира и старшины взвода. Мы были загружены по уши, но черпаки предупредили нас, что все это только цветочки.

В одно из первых своих ночных дежурств, патрулируя у продсклада, я решил закурить. Ночь выдалась ясная, морозная и безлунная. Достав сигарету, я прикурил, и когда сделал несколько затяжек, рядом что-то дважды просвистело и шлепнуло в глинобитную стену склада. Не успел и ухом повести, дневальный восьмой роты, стоявший неподалеку под грибком, тут же упал на землю и крикнул мне: «Ложись, придурок!» Я посмотрел на него с недоверием, но последовал его примеру.

– Сигарету потуши! Не слышишь, что ли, стреляют! – добавил он.

Я подчинился. В обычной жизни человеку нечасто приходится лежать на земле, ползать по подмерзающей глине. Но на войне быстро всему учишься.

Когда все успокоилось, я подошел к дневальному. Мы разговорились. Он посоветовал не курить по ночам на улице и показал, как прятать огонек сигареты внутри кулака.

– Ночью огонек от сигареты видно дальше, чем за километр, – многозначительно сказал он. – Фартануло, что не попали в тебя.

Если первая часть его фразы вызвала у меня некоторое недоверие, то со второй я был согласен на все сто. Поблагодарив его за дельное замечание, которое запомнил на все время службы, я продолжил патрулирование. Для меня осталось загадкой, из какого оружия и откуда стреляли. Несмотря на полную тишину, звука выстрела абсолютно не было слышно.

Прошла неделя со дня моего приезда в Кишим. Вечером перед сном черпаки подняли и построили нас, вновь прибывших. Они нашли какой-то притянутый за уши повод, мол, развели бардак, колпаки совсем распустились – и после такого короткого вступления поколотили нас.

Участвовали в этом мероприятии все черпаки. Удивительно было наблюдать, как меняется человек, его голос, выражение лица, когда, используя свое более выгодное положение, он учиняет расправу над другими. Вчера, даже сегодня днем, они улыбались тебе, шутили, но уже вынашивали замысел по установлению барьера между ними и нами. Били со знанием дела, не оставляя следов. Удары по лицу наносили открытой ладонью наотмашь, по животу и ребрам – кулаками.

Я смотрел, как багровеет и искажается от ненависти лицо Толика Провоторова, как вздуваются вены на висках и шее, и это превращение казалось мне поразительным. Проявлять боязнь или малейшие признаки того, что тебе больно, было нельзя – станешь объектом для постоянных нападок.

Пока нас дубасили, я старался ничем не выражать своих эмоций: ни звуком, ни мимикой. Причем если бы это происходило при иных обстоятельствах или один на один, то из всех наших черпаков реальным противником для меня мог бы стать, пожалуй, Дима Костин. Остальных я одолел бы без особого труда. Однако у них против нас было преимущество – они были вместе, а мы еще порознь. Полгода они колпачили, сообща решая нелегкие задачи, которыми так богата жизнь солдата в начале службы, получали от старших по призыву. Это позволило им сплотиться, увидеть, чего стоит каждый из них. И вот настала пора сбросить унизительное ярмо колпачества на наши плечи, убедив себя в том, что все пережитое было не напрасно. Им во что бы то ни стало нужно было показать, кто в доме хозяин.

Экзекуция была, наверное, минут пять-десять. Но этого было более чем достаточно, чтобы разрушить мою прежнюю картину мира и заменить ее новой, пронзительно отрезвляющей явью.

Потом нам дали команду ложиться спать. Хотя я и был вымотан, мне не спалось. Все мое существо бунтовало от такого отношения, которое придется терпеть целых полгода, до следующего пополнения.

Конечно, их можно было понять. Несколько дней назад точно так же старший призыв обходился с ними. А сейчас они отрывались, упиваясь своей властью. Пройдя унижение, страх и боль, мстили за свое покоробленное чувство самоуважения, не задумываясь, что этим лишь все усугубляют. Жестокость и ненависть не делают счастливее, скорее наоборот, у нормального человека усилилось бы ощущение опустошенности. Но не в этом случае.

Агрессия здесь считалась главным аргументом, и изменить существующий порядок было выше их возможностей. Да и откуда двадцатилетнему мальчишке, брошенному судьбой в нечеловеческий водоворот, пришло бы осознание, что есть иные модели поведения? Зачем отказываться от накатанной схемы? Тут сложилась своя практика воспитания и взаимодействия. Самый эффективный способ повлиять на того, кто слабее, – силовой, самый надежный инструмент поддерживать свой авторитет – грубость.

Сочувствовать и прощать, пусть и в ущерб собственной сиюминутной выгоде, может морально зрелый человек, не нуждающийся в чьей-либо оценке и готовый бросить вызов системе. Но в этих условиях сострадание было непозволительной роскошью и воспринималось бы как проявление слабости.