Читать книгу Звезды над Кишимом. 1-й том - - Страница 7

Вечером, когда объявили отбой, лежу на своей кровати, пытаюсь заснуть. Слышу, сверху сыпется что-то. Встал посмотреть, что там происходит.

Парнишку, который спал на верхнем ярусе, направили в Афганистан после военно-пожарной учебки, родом он был, кажется, из Ярославля.

Лежит, укрылся одеялом с головой, только странные хруст и шорох раздаются. Одеяло приподнимаю, а он хлеб жует.

В этих условиях такое поведение могло привести к печальным последствиям. Допустим, притащил с собой в кармане кусочек хлеба или сахара, положил в тумбочку или так в кармане и оставил, потом при случае съел. Но если вдруг какая-нибудь мышка успела приложиться к этому лакомству или просто от грязных рук добытчика, то можно подцепить кучу болезней и заразить других. Поэтому такие поступки не встречали понимания и порой жестко наказывались. В учебке тоже бывали подобные ситуации, и приходилось проводить воспитательную работу с теми, кто на этом попадался. В ход помимо уговоров и нравоучений шли методы поубедительнее — подзатыльник или крепкий пинок под зад. Конечно, общий статус проколовшегося существенно понижался.

Я попросил своего соседа со второго яруса спуститься. Объяснив ему, что к чему, отвесил пару оплеух. На этом бы все и закончилось, но к нам подошли привлеченные шумом ребята, койки которых находились рядом. Узнав, в чем дело, они также посчитали своим долгом наподдать голодающему.

Ночь провели без приключений, да и день поначалу не сулил чего-то недоброго. Но после обеда заявился командир нашего учебного взвода прапорщик Лесовик, он был чем-то не на шутку рассержен.

Роту построили. За ритуальными «Равняйсь! Смирно!» нам огласили причину столь экстренного построения.

Поступил сигнал из штаба о том, что в нашей роте происходят из ряда вон выходящие нарушения армейской дисциплины. Дескать, есть несколько человек, вызывающее и хулиганское поведение которых бросает тень на репутацию всех остальных. Далее подчеркивалось, что руководство полка не допустит разногласия среди бойцов, особенно на национальной почве.

Пока звучала вступительная часть, пытался сообразить, о ком идет речь. Мне казалось, я владею довольно полной информацией о жизни нашей роты. Никакой национальной разобщенности в нашей роте не было. Да, мы кучковались небольшими семейками по земляческому и национальному признакам. Своими группами жили и те, кто подружился в период службы в учебных частях. И здесь уже многие успели познакомиться и узнать друг друга, но всем, как правило, удавалось ладить. Если и случались противоречия, то уж никак не на почве национальной неприязни. Условия армейской жизни расставляют все на свои места очень быстро, и сразу становится ясным, кто есть кто.

Тревожное предчувствие обрело более конкретные очертания, когда прапорщик истеричным голосом, извергая клубы пара на холодном воздухе, начал зачитывать список возмутителей спокойствия. Произнося каждую фамилию, он выдерживал паузу, переводя суровый взор на строй: ждал, когда названный выйдет и сделает три шага вперед. При этом он сопровождал выходящего таким злобным взглядом, что окажись у прапорщика вместо глаз пулеметы, думаю, нас ожидал бы расстрел на месте. Я понял, откуда ветер дует, и не удивился, услышав свою фамилию. Выйдя из строя, сделал три шага вперед. Когда список был оглашен, прозвучала команда: «Кругом!», и мы развернулись лицом к строю. Перед личным составом роты были все участники вчерашнего события, разумеется, кроме одного, ставшего, как нам заявили, жертвой межнациональной разборки. Он стоял во второй шеренге с отсутствующим видом. На его губах играла едва заметная торжествующая улыбка.

Прапорщик Лесовик расхаживал между строем и нами, сотрясая воздух и брызгая слюной. Его пламенная речь, по-видимому, должна была вызвать праведный гнев и всеобщее осуждение к нам. Для усиления эффекта он изредка приближался, чтобы потрясти кого-нибудь из нас за отворот бушлата либо ткнуть кулаком или указательным пальцем в грудь. Но несмотря на все свои старания, желаемого результата он не добился. Всем было ясно, что настоящая причина не названа.

Мне надоело слушать бредятину, которую несет прапорщик Лесовик. Я попытался возразить, но тем самым только вызвал бурю негодования. Спорить с ним было бесполезно. Такие, как он, всегда правы.

Казалось, он получает удовольствие от того, что подвернулась удобная возможность на законных основаниях проявить свое служебное рвение. Командир же нашей учебной роты, который был почти вдвое крупнее Лесовика, принимал участие во всем этом мероприятии, как мне показалось, без особого энтузиазма. Так, по долгу службы.

Затем вся рота строевым шагом двинулась к зданию полкового клуба, куда уже стекались колоннами военнослужащие из других подразделений. Намечался концерт, посвященный какой-то памятной дате. В клубе собрался личный состав полка, не считая тех, кто нес боевое дежурство и был в охранении.

Клубом называлось здание внушительных размеров. Внутри было просторно. Там была обустроена сцена, а зрительские места террасами уходили от сцены вверх к задней стене, в которой имелись окошки для проекторов, как в обычных кинотеатрах. Когда все расселись, на сцену вышел один из офицеров управления полка. Это был то ли замполит15, то ли начальник штаба полка. В клубе воцарилась тишина. Он бесстрастным и суровым тоном сообщил о том, что в штаб поступил сигнал о происходящих конфликтах на национальной почве среди молодого пополнения одной из рот. Его речь становилась все эмоциональнее.

– Иногда встречаются безнравственные элементы, сродни волчатам, вылезшим из своей норы, готовые кусать всех на своем пути, сеять разлад и беспорядок…

Офицер зачитал список нарушителей и приказал подойти к нему. Мы вышли на сцену и предстали перед широкой аудиторией. Подобно актеру, играющему драматическую роль, он продолжал все более вдохновенно, изо всех сил стараясь достучаться до разума присутствующих.

Весь смысл сказанного им сводился к тому, что в то время, когда вся советская страна делает огромные шаги по пути перестройки, а Советская армия находится на передовых рубежах, да еще и здесь, в зоне боевых действий, выявляются несознательные элементы, которые живут по своим волчьим законам.

Я снова хотел возразить, мол, никакой национальной подоплеки не было – сугубо воспитательная мера. Но стоило мне открыть рот, офицер как заорет: «Молчать!» Мне оставалось лишь стоять и ждать окончания этого спектакля.

Основным аргументом, что инцидент имел национальный характер, оказалось следующее: потерпевший был родом из Ярославля и русским. А среди нас не было ни одного с русской фамилией. Два узбека, один туркмен, один азербайджанец и я – татарин из Ташкента.

Не исключено, что именно этот факт позволил светлым головам из штаба полка сделать такое умозаключение. Понять их, конечно, можно: если в полку начнут происходить межнациональные распри, это приведет к самым нежелательным последствиям. Поэтому руководство должно было вести политику пресечения малейших проявлений неприязни среди военнослужащих.

Когда офицер закончил свою речь и я всем нутром прочувствовал, как нас постигла всеобщая ненависть и презрение16 личного состава полка, мы в сопровождении вооруженного конвоя покинули клуб. Выйдя из ярко освещенного помещения, окунулись в темную прохладу ночи. Я облегчено вздохнул, как гора свалилась с плеч. Моя впечатлительная натура была несколько утомлена чрезмерным вниманием. Более же всего возмущало, что нас не совсем заслуженно выставили в столь неприглядном свете.

Конвой проводил нас до здания полковой гауптвахты. Оно было сооружено из бутового камня, коего в этой местности было в изобилии. Мы вошли, прошли по коридору, затем нас завели в кабинет коменданта. Там находилось два офицера. Тот, что сидел за столом, был в звании старшего лейтенанта, внешне он был похож на азербайджанца. Он что-то писал в большом журнале и, когда мы вошли, даже не посмотрел на нас. Второй – молодой лейтеха17, светловолосый, с голубыми глазами на простодушном лице. По внешнему виду казалось, что он недавно окончил военное училище. Он приказал нам построиться перед столом коменданта в одну шеренгу, снять шапки, бушлаты, брючные и поясные ремни, вынуть из карманов все предметы.

Мы не спеша, с некоторой нарочитой небрежностью выполнили его приказ. У троих из нас с собой были комсомольские билеты, они оказались на столе старлея18. Бушлаты и шапки повесили на вешалку, остальные вещи поместили в шкаф, стоящий у стены.

Старший лейтенант продолжал делать в журнале записи и пометки. Разобравшись с журналом, он взял в руки комсомольские билеты. Откинувшись на стуле, бросил на нас пронзительный изучающий взгляд, склонив голову к правому плечу и приподняв левую бровь. На его губах играла ироничная ухмылка.

– Ну что, граждане алкоголики, хулиганы, тунеядцы, – начал он свое обращение к нам цитатой из советской кинокомедии и, выдержав короткую паузу, добавил: – Не служится спокойно?

Сам по себе вопрос был риторическим. Мы молчали, ожидая, что будет дальше. Комендант вернул комсомольские билеты на стол, оставив один в руках, раскрыл его и зачитал фамилию и имя. Названный, как того требовал устав строевой службы, громко ответил: «Я!» Старший лейтенант задал общие вопросы, наверное, чтобы иметь представление лично о каждом. Познакомившись с одним, он переходил к следующему.

Когда в его руки попал мой билет, он с легким кавказским акцентом зачитал мои фамилию и имя.

– Ташкент… Чиланзар… – произнес он холодно. – Да, знаю я вашего брата. Сплошное хулиганье. А этого, – обернувшись к молодому лейтенанту и указав большим пальцем на меня, сказал он, – после курса молодого бойца в полку лучше не оставлять, а куда-нибудь подальше отправить. С такими мирного житья не будет…

Молодой офицер, стоявший до сих пор с отсутствующим выражением лица, посмотрел на меня теперь как-то по-особому, вероятно переваривая услышанное от старшего товарища. Даже мои спутники автоматически повернули головы и, выглядывая друг из-за друга, надеялись увидеть во мне что-то, не замеченное прежде. Их поведение показалось мне глупым, и я раздраженно цыкнул на них.

Я был слегка смущен таким к себе отношением, ведь всегда считал себя порядочным молодым человеком. В учебной части, например, был на хорошем счету. Через неделю службы по приказу командира роты меня назначили командиром отделения, хотя это воспринималось мной скорее как наказание, чем поощрение. Тем не менее я старательно выполнял свои обязанности, и пусть не выслуживался, но нареканий в мой адрес не было. И вот тебе раз. Вдруг узнаешь о себе нечто новое и ощущаешь себя каким-то злодеем.

Покинув кабинет начальника гауптвахты, нас пятерых провели в одиночную камеру. Гауптвахта была переполнена.

Железная дверь с небольшим окошком была заперта снаружи при помощи согнутого пополам прутка арматуры толщиной в сантиметр-полтора и длиной более метра. Эта скоба играла роль своеобразного замка и продевалась через металлические ушки на двери и косяке. Пока один конвоир отпирал дверь, второй стоял с автоматом наизготовку, отрезая нам путь к выходу.

Наконец, мы оказались в камере. В соседней сидели пленные духи – человек шесть. Мы видели их сквозь решетчатую дверь, когда шли по коридору. Они были одеты в свою традиционную одежду. Широкие штаны, накидки, чалма. Было немного неуютно от мысли, что сейчас между нами и духами стоит почти знак равенства. В стенах этого заведения и мы, и они – невольники. Позже я узнал, что это родственники членов местных бандформирований. Их взяли с целью обмена на пропавших и, возможно, удерживаемых душманами наших или афганских военнослужащих.

Наша камера в длину была три-четыре метра и около метра в ширину. В верхней части стены, находящейся напротив двери, было зарешеченное окошко размером тридцать на тридцать. Через него в камеру поступал свежий воздух. Ночи в горах бывают довольно прохладными даже летом, а уж в конце осени и подавно.

Ночь выдалась ясная, луна светила ярко, отчего и в камере было достаточно света. Пол был грунтовый и неровный, в центре от ног арестантов образовалось углубление. Сидеть можно было только на корточках, а лежать – на полу, но этого при такой температуре делать вовсе не хотелось. Выбирать не приходилось: посидишь на корточках, с непривычки ноги быстро затекают, потом стоишь, прислонясь к каменной стене. Замерзнешь, выполнишь комплекс разогревающих упражнений.

– Вот влипли, мужики…

– Точно знаю, что за чмо нас заложило.

– Будем здесь задницы морозить.

– Ни присесть по-человечески, ни прилечь.

– Да… Диванчик бы не помешал…

– Ага, и телевизор… Холодильник, полный еды…

– Не холодильник, а печку бы сюда.

– Сигареты есть у кого?

– Есть несколько штук…

– У меня тоже парочка. Когда запахло жаренным, спрятал под этой фигней на колене.

– А что мало так?

– Ну ты наглый… За это спасибо скажи! Главное, аккуратно вытащить, чтобы не сломались… – заметил Алик, пытаясь достать спрятанную заначку.

На военной форме область колена обычно усиливается дополнительным слоем ткани. Азербайджанец Алик услышал от кого-то, что если отпороть небольшой участок шва, получается вместительный кармашек, в котором можно что-нибудь пронести на губу. Этим он и не преминул воспользоваться.

– А спички есть?

– «Были бы спички, был бы рай», – вставил я цитату из ходового тогда анекдота.

Те, кто понял шутку, сдавленно, чтобы не привлекать внимание караула, засмеялись.

– Дай ему дерьма, дай ложку…

Опять сдавленный хохот.

– Не, серьезно, какой толк от сигарет, если спичек нет.

– О, мы уже стихами заговорили…

– Да есть… Есть спички.

– Оба-на! Живем, ребята!

– Али, давай закуривай! И по кругу.

– Ты там слушай у двери. А то если запалят с сигаретами, вилы будут.

– Какие вилы? Куда уж хуже? Расстреляют, что ли?

– Расстрелять, может, и не расстреляют, но арест продлят – как пить дать.

– Да, не хотелось бы застрять здесь…

Из нас только трое свободно владели русским языком, оттого наш разговор пестрел весьма колоритными вставками и оборотами на узбекском, туркменском и азербайджанском языках.

Мы курили по очереди, делали по одной затяжке и передавали следующему, чтобы сигарета не тлела вхолостую. В тесном пространстве одиночки сизый табачный дым повис густым туманом. Если бы в этот момент пожаловали гости, нам не поздоровилось бы. Докурили без приключений. Камера проветрилась. Иногда передергивало от холода. В тишине было слышно, как чьи-то зубы выбивают дробь. Это немедленно приводило к всеобщему веселью.

– Интересно, ужин будет или нет?

– Да, порубать не мешало бы чего-нибудь горяченького…

– Не, ну должны покормить. Не фашисты же…

И, действительно, через какое-то время из коридора донеслись голоса. Затем раздался звук извлекаемой из ушек нашей двери ребристой арматуры. Он был похож на треск пулемета. Дверь отворилась, и в ярком прямоугольнике света, хлынувшего в камеру, возник силуэт конвойного.

– Выходи на ужин! – громко произнес он таким тоном, каким тюремные надсмотрщики обращаются к арестантам в кинофильмах.

Щурясь от яркого света электрической лампочки, освещающей коридор, мы по одному вышли из своей берлоги. Осмотрелись. В конце коридора было несколько человек без бушлатов, шапок и ремней, что позволяло сделать вывод, что это тоже арестанты. Они с любопытством разглядывали нас. По их виду было понятно, что они старше нас по сроку службы. Подошли к ним, поздоровались. У торцевой стены стоял щит, сколоченный из досок. Поставили его на невысокие козлы, получился вполне приличный стол. По краям из таких же досок были сооружены скамейки.

За стол садились поочередно, так как всем места не хватило бы. Первыми, как положено, старики. Еда, принесенная из солдатской столовой в специальных бачках, была еще теплая. Мы, облокотившись о стены, ждали, когда они отужинают. Наши новые знакомые ели не торопясь, попутно задавая нам вопросы: кто такие, откуда, за что на губу угодили… Рассказали им все как есть. Один из них говорит:

– Я как раз в штабе полка был, когда этот стукач пришел вас сдавать замполиту. Таких тут не любят, теперь ему нормально служить не дадут. Он кто по специальности? Пожарный? Значит, попадет к нам в хозроту. Трогать его никто не будет. Кому охота потом на губе сидеть? Просто по уставу загоняют. До самого дембеля летать будет как трассер19. Но и вас, скорее всего, по точкам20 раскидают. Кадетам лишние хлопоты ни к чему. Залетчики21 в полку долго не задерживаются.

Наконец, они завершили трапезу, вышли из-за стола и, не соизволив убрать посуду, возвратились в камеру. Похоже, так здесь заведено: молодые едят последними, поэтому мытье посуды возлагается на них. Мы убрали за ними и накрыли стол для себя. Уселись, переглянулись в предвкушении удовольствия и принялись за еду.

Неожиданно дверь гауптвахты, находящаяся метрах в десяти от нас в другом конце коридора, с противным скрипом отворилась, и на пороге появился прапорщик Лесовик. Заприметив нас, он весь напрягся и втянул голову в ворот бушлата. Решительным шагом, слишком широко для своего роста расставляя ноги, словно пытаясь заполнить собой весь коридор, он двинулся прямо на нас. Выражение его лица было зловещим.

Мы, продолжая жевать, пристально смотрели на него, про себя гадая, какой фортель собирается выкинуть этот тип.

– А-а-а?! Что это у нас тут такое?! – не дойдя до половины коридора, проорал он грозно.

– Ужинаем, товарищ прапорщик, – ответил я за всех тоном как можно более кротким, дабы немного смягчить его пугающе-воинственный настрой.

Но трюк не сработал. Намерение Лесовика было написано у него на лбу. Подтверждением тому было то, что, проходя мимо нашей камеры, он, не сбавляя шага, правой рукой прихватил согнутую арматуру, служившую замком. Она стояла, прислоненная к стене. С арматурой в руке он подошел к столу. Оторвавшись от еды, мы, как затравленные звери, глядели на него. Таким мы видели его впервые.

– Ужинаем?! – багровея и трясясь от бешенства, прокричал он. – Ужинают они!

И он с силой пнул по торцевой части стола снизу вверх. Обут он был в тяжелые армейские полусапожки. Удар получился мощным, дощатая столешница одним концом взмыла в воздух, и все, что было на ней, разлетелось во все стороны. Мы вскочили, рефлекторно защищаясь руками и отворачивая лица. Еда и горячий чай, конечно, попали на нас. Если бы дело происходило на гражданке, это, очевидно, было бы прощальным подвигом прапорщика. Не помогла бы ему и арматура в руках. Но сейчас он чувствовал свою безнаказанность и, крепко сжав второй конец металлической скобы в своей левой ладони, истошно завопил: «Марш в камеру, сукины дети!» – со зверской гримасой занес арматуру над головой, чтобы обрушить ее на нас.

Я сидел у края стола, справа от него, и к тому моменту, как он опрокинул стол, был уже на ногах. У меня за спиной находились два моих подельника, дальше тупик. Отступать было некуда. Преодолев дикое желание отшвырнуть прапорщика толчком ноги в живот, пока он только замахивался, я инстинктивно поднырнул ему навстречу. Слегка ткнул его в грудь правым плечом, придерживая от падения и отводя немного в сторону, тем самым создавая проход для рывка к камере. Кореша за моей спиной, немедля пригнувшись, устремились к спасительной двери камеры. Лесовик нанес первый удар по пробегавшим сзади меня. Я был помехой на его пути, и он, чтобы достать до них, чуть перестарался, приподнялся на носки и вытянул руки. Арматурная скоба, высекая искры, ударила по каменной стене. Двое сидевших за столом напротив уже огибали рассвирепевшего прапора со спины. Он заносил свое орудие для повторного удара. Когда первая пара, нелепо пробуксовывая при повороте, забежала-таки в камеру, я тут же рванул за ними, опередив вторую двойку, и по двум глухим ударам и вскрикам «Ой, блин!», донесшимся сзади, понял, что кому-то повезло куда меньше моего.

Последний из забегавших на ходу захлопнул за собой дверь, по которой пришелся еще один удар. Орудуя арматурой, Лесовик что есть мочи орал благим матом, израсходовав при этом, должно быть, большую часть своего лексикона.

В камере, таращась друг на друга, мы нервно смеялись. Все были в состоянии шока, не веря в то, что так легко отделались. Даже те, кому досталось, деланно кряхтя и постанывая, с болезненными гримасами ошалело улыбались, потягиваясь и прогибаясь спиной.

Заметив, что жертвы юрко ускользают, прапорщик засуетился и не успевал как следует замахнуться. Два удара, достигшие цели, были скорее отчаянной попыткой зацепить хоть кого-то, но не нанесли пацанам серьезного вреда.

Мы были вне себя от такого отношения и, отряхивая одежду от попавшей на нее еды, наперебой высказывались о случившемся. Половина фраз была произнесена на наших родных языках, но смысл был примерно следующий:

– Придурок! Чуть не убил…

– Совсем озверел, да?

– Поесть не дал! Чучело…

– Вот столкнусь с этим психом на гражданке, придушу!

Поведение Лесовика вряд ли было вызвано порывом восстановить справедливость. Просто у этого типа, наверное, было не все в порядке с головой, садистские наклонности явно давали о себе знать. А может, так он компенсировал комплекс собственной неполноценности.

Небольшого роста, не отличающийся ни внешностью, ни, как показывает жизнь, особым интеллектом, он срывает свой гнев на окружающих. Думаю, ему также пришлось несладко в бытность его солдатом-срочником. Таких обычно в армии не жалуют, гасят и морально, и физически, всегда подтрунивают над ними. И порой из кожи вон лезешь, чтобы доказать хотя бы себе, что ты чего-то стоишь.

Тем не менее дверь в камеру все еще была не заперта снаружи. Он мог бы открыть ее и войти, но благоразумно не сделал этого. Неизвестно ведь, как поведут себя эти нерусские, оказавшись загнанными в угол. Я ожидал услышать знакомый звук вставляемой в проушины арматуры, с некоторой опаской поглядывая на дверь. Но в коридоре было тихо, и я почти успокоился.

Внезапно дверь снова распахнулась, и в проеме возник ненавистный нам Лесовик. Вид у него был разбойничий. Кепка сдвинута на затылок, бушлат нараспашку. На лице выражение торжества и безумной радости, точно после долгой разлуки он встретил своих закадычных друзей. Столь эффектное появление прапорщика не предвещало ничего хорошего.

– Ну! – прокричал он. – Поужинали, плодово-ягодные?!

Предусмотрительно сместившись подальше от выхода, – мало ли чего он выкинет, – мы молчали, исподлобья смотря на него. Он наклонился вправо, и когда распрямился, в его руках заметили оцинкованное ведро. Не успели мы опомниться, как он с криком: «Вот вам! Добавка!» – размахнулся и выплеснул содержимое ведра на пол камеры. Мы мгновенно расступились, прижавшись спинами к стенам, чтобы не попасть под выплеск. Дверь захлопнулась, за ней раздался грохот запора и ехидный голос Лесовика:

– Дышите глубже! И славной ночи!

Были слышны удаляющиеся шаркающие шаги и затихающий скрип раскачивающегося в его руке ведра. Я не сразу уловил, в чем подвох. Но вскоре коварный план злобного карлика стал понятен. Глаза заслезились, в носоглотке противно засвербело. Мы закашлялись.

– Хлорка, сука! Этот гад в воду хлорки подмешал!

– Ну и змей!

Все расстегнули гимнастерки и стали дышать через ткань одежды, чтобы не получить ожог носоглотки и дыхательных путей парами хлора. Спустя час-другой можно было дышать, не закрываясь хэбэшкой. Хлор улетучился, или мы принюхались.

Мне захотелось в туалет, я стал звать конвоира. Он пришел, и я объяснил ему, что мне нужно выйти. Он вызвал второго и велел своему напарнику отвести меня в туалет.

Признаюсь, идти в туалет под стволом автомата мне раньше не приходилось. Туалет, сколоченный из досок, находился во дворе. Дверь не закрывалась, или ее не было вовсе, не помню. Короче, присел я, а освещаемый луной охранник стоит напротив со стволом наперевес, метрах в трех, и пасет меня.

Я ему:

– Браток, ты так и будешь глазеть?

А он мне:

– По уставу не положено оставлять арестованных без присмотра… И разговаривать с ними!

– А ты со мной не разговаривай, просто ствол слегка поверни, а то сложно сосредоточиться. И вообще я что, по-твоему, больной, чтобы пытаться бежать? Куда тут бежать?

Он недовольно наморщил лоб, отвел автомат в сторону и отвернулся, контролируя меня боковым зрением. Потом сопроводил обратно. Стоило двери камеры затвориться за моей спиной, сокамерники, иронично зубоскаля, поздравили меня с облегчением.

Всю ночь мы не сомкнули глаз. При помощи физических упражнений пробовали хоть немного согреться. Выкурили все свои заначки, травили анекдоты и, конечно, не забывали про прапорщика, поминая его неласковыми словами.

Ночь казалась бесконечной. Когда за решеткой забрезжил рассвет, мы были совершенно разбитыми. Утро будто вдохнуло в нас сил. Где-то чирикали птички, своим беззаботным щебетом приветствуя новый день. Их бодрое пение поднимало настроение, отгоняло гнетущие мысли. Через окошко доносились голоса, урчание двигателей машин, гарнизон просыпался. В коридоре гауптвахты также слышались признаки жизни. После промозглой ночи заключенных по очереди выводили для отправления естественных нужд. Мы тоже просились выйти. Дверь отворили, но никто из нас не двинулся с места. Напротив, все как бы съежились, напряглись, прищурившись и поджав губы, уставились на нашего общего недруга Лесовика, стоящего в дверном проеме.

– Как отдохнули, плодово-ягодные? – с издевкой спросил прапорщик.

– Нормально, – ответили мы нестройным хором, выжидающе глядя на него.

– Вот и ладушки, – словно никаких эксцессов между нами не было, сказал прапорщик. И продолжил: – Тогда вперед на зарядку, догоняйте роту, а потом будете работать на артскладах.

Мы выходили из камеры и направлялись туда, где нас ждала свобода. Относительная, но все же.

Сначала забрали у начальника караула свои ремни, чтобы не потерять штаны. При перемещении по коридору было очень неуютно ощущать за своей спиной присутствие этого психопата.

Я шел, иногда поворачивая голову, чтобы не выпускать его из виду. Оказавшись на улице, мы наскоро сходили в туалет и бегом припустили к расположению взвода.

Рота только что построилась для утренней пробежки. Мы заняли место в строю, затем по команде повзводно побежали по периметру части. Несмотря на утомление от бессонной ночи, утренний бег был весьма кстати. Пробежали, как обычно, два круга, выполнили комплекс общеукрепляющих упражнений. За этим следовали подготовка к утреннему разводу, развод и завтрак.

Позавтракав, мы строем пришли на артиллеристские склады. До обеда перетаскивали снаряды для установки «Град». Каждый из них был уложен в отдельный деревянный ящик и при длине более двух метров весил не меньше полуцентнера. Работали не спеша. Да и куда было торопиться, после обеда все то же самое.

Устали сильно, ночь без сна, проведенная на губе, давала о себе знать. Вечером мы собирались снова идти на гауптвахту, но нам объявили, что мы помилованы – на первый раз. Пострадавшего от наших деяний солдата перевели в другой взвод. Видимо, по его просьбе.