Читать книгу Орган и скрипка - - Страница 2

Опаздывая, она пробегала по городской площади, где неизменный шарманщик заводил неизменную песнь под вращение валика в груди. Зубчики выбивали искры тусклой мелодии, иногда они застревали, и Джоанна задумывалась, не больно ли ему. Но на лице, порыжевшем от старости, не угадать было переживаний и мыслей, оно ржавело из года в год все сильней, и уже карие глаза тонули в блеклости среди маковых зерен, усеявших сморщенную кожу. Джоан порой останавливалась, чтобы послушать, но не сегодня.

Сегодня она летела, откинув назад пышные локоны, и не видела перед собой ничего, кроме готической фигуры богослова, на чей урок она безнадежно опоздала уже на пять-десять минут.

Кто-то бросил шарманщику несколько монет. Потом мимо него прошла семейная чета, ведущая за руки щекастую девочку, и все они тут же отпрянули от него, как от прокаженного, ровным рядком, потому что ребенок потянулся, чтобы посмотреть, откуда исходит музыка.

Джоанна оглянулась назад, различив шумок недолгой перебранки, однако ноги все продолжали тащить ее вперед, поэтому она врезалась в грудь крепко сбитого господина, и было это так же больно, как влететь в кирпичную стену, разве что его костюм смягчил удар, отпечатавшись ворсинками на шелке золотистой щеки.

– У меня в свое время глаза были спереди, а не на затылке, – бесстрастно высказался он, и Джоанна по одному только голосу вообразила перед собой длинное, выструганное из мрамора лицо с большими надбровными дугами – так низко, рокочуще, но тепло прозвучали слова.

Головы она не подняла и на мужчину не поглядела, извинилась перед ним, но извинение скоропостижно растаяло в воздухе, потому что она уже припустила вперед, теперь глядя по направлению своего бега и удерживая руками платье, чтобы не случилось споткнуться о кого-нибудь еще или вовсе упасть.

Город, в котором она обитала, был обыкновенным и ничем не примечательным; светло-серая, буроватая деревянная вотчина, или расщепленная на дома дубрава, выпускающая из веток почки кирпичных построек, захватывающих хозяйский быт фабрик, маленьких производств. Новоявленный, еще совсем незнакомый мир механизмов прекрасно уживался с обширными полями, крестьянскими наделами, избенками, которые топили по-черному, и царственными, высокородными церквями и храмами, которые своими куполами напоминали сметанный торт. Пробегая мимо них, Джоанна неизменно заглядывалась на бирюзоватые, поглощенные небом луковицы, свечи или шарики, останавливалась, чтобы поглазеть на них без отвлечения на ходьбу, и представляла, как берется она за громадную ложку, трогает ею расписной купол, а тот оказывается мягким и полным сладостей.

Сегодня ей было не до того, хотя мысли о церковных вкусностях приободрили ее и поубавили в ней страха перед заповедным чтецом, ссылающим на Суд Божий за малейшую провинность.

Вертлявая улица споткнулась о камешек и разлилась в мостовую, всполошенную волнами шляпок, цилиндров, шапок, пелеринок, плащей, мимо плывущих лавок, утопающих копытами лошадей, влачащихся повозок, качающихся на волнах экипажей – те же повозки, но чуток поизящнее. В это течение вторглась Джоанна, и оно подхватило ее, но бросило не в обозримые ею препятствия, а в мысли, образовавшие пенящуюся клумбовыми незабудками воронку, которая тянула ее куда-то глубоко.

Происхождением «живых инструментов» интересовались все. Все, кроме Джоанны, принадлежащей к этому негласному «сословию», или касте, как иногда шутил ее отец, знаток науки, других стран и всякой всячины, иногда веселящей ее, а иногда утомляющей. Не было в ней запала познавать истину своего происхождения, не было охоты вдаваться в размышления, поскольку себя воспринимала она как нечто само собой разумеющееся: да, у нее есть скрипка. Да, это позволяет превосходно играть, но что с того? В остальном она практически не отличалась от других людей. Пожалуй, жизнь одарила Джоанну музыкальным богатством, и глупо было бы покушаться на Ее разборчивость: раз уж так сложилось, значит суждено. Как говорится, дареному коню в зубы не смотрят.

Но другим людям существование подобных ей не давало покоя, словно «живые инструменты» лично пробирались в их дома, в самые сокровенные их уголки, к детским люлькам и красным углам, где играли, мозоля глаза и лишая сна.

Кто-то говорил, что музыканты – послы воли Господней; так завещали предания и строки из божественных книг, согласно которым о могуществе и хвалах Божьих возвещали песней и музыкой, рожденными в союзе трудолюбия и духовного благоденствия, ибо пока руки были сильны, чтобы творить и играть, а душа была светла и милосердна, творилась Его воля. Когда же человечество омылось во грехах, не то как дар, не то как напоминание о порочности рода людского появились молитвословы со струной в груди. Все началось со струны, ибо таков был звук: протяжный, дрожащий, чинящий колебания подле себя. Перво-наперво люди сами мастерили инструменты, усложняли их, совершенствовали, и уже после, когда скопилось в задворках культурных библиотек достаточно наименований, чтобы создать оркестр, достойный Господа, начали рождаться его послы. И музыка проникла в жизнь, как когда-то давно, когда человек жил в гармонии с землей и небом.

Приверженцы другой точки зрения были менее влюбчивы в благозвучие, которое не мог создать ни один музыкант, рожденный с обычным сердцем. Посему и почитали тех, кто был отродясь наделен умением, демонами, а то и сынами и дщерями самого Дьявола. Искусно вырезанные в грудях клавиши, тетивы струн вместо сухожилий, завитки и прочие премудрости не восхищали, а ввергали в смутный, необъяснимый ужас, и его сопровождало завороженное омертвение: такое можно испытать, увидев что-то или кого-то, похожего на человека, но не являющимся им в полной мере. Противоестественно было иметь в груди скрипку или фортепиано, и эта нестыковка с законами природы обращала разум в бегство, и на его месте появлялось капище предрассудков. Впрочем, приверженцы такого мнения не считали себя предосудительными и были правы, поскольку сложно винить людей за мнение, отличное от добродетельного канона. А был ли канон? Никто не ведал истинных причин возникновения музыкальной хвори, и люди просто боялись: боялись, что сердечно раскрепощенное дитя будет неприкаянным; боялись за благополучие семьи, ведь если уж рождался музыкант, клеймо демонопоклонников ложилось на всех домочадцев; боялись из непонимания, боялись, потому что не могли найти объяснения тому, как дышал и плакал пустогрудый младенец с зачатком бубна меж ребер; боялись, что вскоре будет явлен злой рок, и чем сильнее становился страх, чем выше он взбирался по иерархической лестнице, тем сильнее замыкался круг, сочленивший непонимание со страхом, страх с непониманием.

Люди ученые и мудреные, к которым относился и отец Джоанны, тужили свои умы в попытках объяснить появление музыкальнорожденных с научной точки зрения, однако теории их росли в саду расхождений, одна врастала в другую, пробивая своими ветвями менее прочный ствол и подгибая их под давлением чего-то более твердого. Переплеталась, кривилась, разрасталась тернообразная рощица, но никакое древо в ней не давало плодов.

Одни древа выросли из саженцев, пролитых радием: как дань фантастическим эфирам слагались легенды о некоем артефакте, который пронизывал лучами земную твердь, и под его воздействием искажались плоды во чревах тех, кто имел некую предрасположенность к фатальным болезням. Ветви росли, но упирались и обламывались об одно только слово, принявшее множество форм: «некий». Никто не знал, что может так влиять на человеческое тело, оставалась загадкой и избирательность, с которой недуг поражал утробную жизнь; неведомым было и само воздействие – не вязалось в ученых головах, почему излучение способствует именно таким метаморфозам, откуда оно «знает», как выглядят музыкальные инструменты и как меняются они с течением времени. За давностью лет не разыскать было физических свидетельств причины, кроме, пожалуй, музыкальных людей, уже прочно вошедших в обыденную жизнь. Их зачастую не связывало ничего, кроме немыслимо искаженных тел.

Живыми инструментами становились совсем здоровые дети, или дети с рахитом, или дети с какими-то врожденными недугами, вроде легкой водянки. Принадлежность к инструменталам не наделяла людей особой силой, равно как и не исцеляла их. Они просто приходили на этот свет с будоражащим воображением устройством своего организма, играли мелодию своей жизни, а после умирали, как и обычные люди: нажив профессию, имущество, опыт.

Другие древа простирали крученые, покореженные, длиннопалые ветви к болезнетворию, и мысль, что сама музыка как феномен могла вести к появлению на свет людей с подобным отклонением, пару веков назад вылилась в общественный невроз, из-за чего в некоторых странах на пение и скромное музицирование девушек, а также на прослушивание ими композиций был введен строгий запрет. На Востоке он все еще действовал, хотя численность музыкантов не просто не уменьшилась, она возросла. Клочок средневековья жаловал их уничтожения, но эта тема никем не распространялась. Тем не менее у теории, говорящей, что музыка своими колебаниями вызывает необратимые изменения в так называемой памяти человеческого тела и в наследии его клеток, по-прежнему оставалось много сторонников.

Но были и кроны, в которых гнездились те, кто работал не с причиной, а со следствием. Люди с музыкальными сердцами появились слишком давно, чтобы познать их тайну, – говорили они, а после вооружались скальпелями, чтобы расщепить тончайшую струнку надвое, вырезать духовую трубку или изъять клавишу как у живых, так и у мертвых. Порой методы таких людей расходились с принципами этичности, но именно благодаря их стремлению к осязаемой доказательности удалось выяснить, что инструментальные части состояли из тканей человеческого тела, даже если были неотличимы от дерева и эмали.

Из воронки ее выдернула лошадиная морда, пронесшаяся так близко, что сердце чуть не выпрыгнуло из груди, оборвав струны. Джоанна ахнула и понеслась дальше: оставалось совсем чуть-чуть! Но и без того она уже безнадежно припозднилась, и будет великой милостью, если обойдется без наказания: что на десерт сегодня – горох, розги или свеча?

Содрогнувшись, она будто отряхнулась от невидимой влаги и вместе с тем сбросила с себя грязь пустопорожних разумений.

Кроны, обыкновенные и покойные, как полуденный мираж в надушенном теплом небе, смотрели на нее с благоговением, и не было в них никаких ученых лиц, только листья.

Город был полон вековечных дубов. В одном месте они образовали аллею, словно статные исполины выстроились терракотовой армией, оберегающей гробницу своего государя. Эта деталь была единственной, которую Джоанна смогла связать с Китаем, подаренным ее отцу по кусочкам, расфасованным по маленьким информационным буклетам и книжицам. Никакой тебе пестроты и легкости бумажных фонариков, никаких солнцеликих господ, только ряды безмолвных дубов, выводящих на площадь и далее в город, к проспекту, где толпились всякие лавки, мастерские, собрания старых вещей. Из этого житейского многообразия выделялась богадельня, облюбовавшая уголок и тем самым связавшая узлом две встречных улицы. Ни дурной славы, ни плачевной репутации у вместилища покалеченных тел и раненых душ не было, оно и выглядело в какой-то степени миловидно – скругленное, с оборочкой изразцов и карнизов, распушенное архитектурным кринолином, – но люди все равно предпочитали не захаживать на территорию богадельни без особой на то необходимости, хотя возле входа возвышались прекрасные монументальные клены, отставшие от лиственной армии и притаившиеся здесь. В обрамлении двух широких крон это здание казалось отдохновенным, но внутри его стены прошивали боль и скорбь, и только зелень весны, подступающий солод лета да почки-листочки, зреющие на бурых стражах в шероховатой броне, служили постояльцам напоминанием об идущей жизни.

От гимназии богадельню отделяло несколько верст или около того: Джоанну не влекли прогулки возле обители, где кто-то неизлечимо болел, сама мысль о таком исходе, пусть даже для незнакомого ей человека, бросала ее в дрожь.

Дорога, ведущая к гимназии, брала крен намного раньше, по ней Джоан и бежала, пока наконец из-за деревьев не показалась высветленная, бледно-медовая крыша, из-за кустов – неприветливое основание, из-за клыкастого, но аккуратного забора – цельное здание. Неслась она так быстро, что не удостоила его и взглядом, только уловила какое-то раздражение, полившееся из занавешенных окон двухэтажного ученого стяжателя, накапливающего в себе книги, знания, обиды и пухнущего со скуки, гордыни и подстрекательств.

Запнувшись о крыльцо и чуть не потеряв туфельку – так уж шло по жизни, что Джоанне часто случалось терять обувь, – она перемахнула через порог и оказалась внутри.