Читать книгу Орган и скрипка - - Страница 9

Сон тем и был хорош, что раскрепощал; а после пробуждения душа была невинна и чиста, словно дитя: никаких мыслей, только полная нагота. Поэтому Джоан не сразу вспомнила о ночном происшествии: ее мысли занимала размолвка на прошлом трибунале, где судьями были и нравственность, и закон Божий, но последнее слово все же оставалось за предрассудками. Степан Мартынович наказал ей написать сочинение, принижающее достоинство тех, кто от рождения музицирует. Поначалу Джоанна хотела явиться на занятие неподготовленной в надежде, что он и не вспомнит, но после решилась на увлекательную авантюру, чреватую и новыми громыханиями мужского голоса, и аханьем однокашниц, и недовольством наставницы. Приодевшись, умывшись, позавтракав, как и все, пшенной кашей, в небольшом промежутке между утренними приготовлениями и занятиями взялась она за лист и перо, чтобы наскоро набросать небольшой опус, в котором каждая буква сыграла бы свою мелодию – мелодию любви к гармонии, близости, соитию музыкальных штрихов. Она сильно смущалась от этих аналогий, но именно они лезли в голову.

На утренней лекции по богословию ученицы заметили странную перемену в Степане Мартыновиче. Он был все так же строг, требователен, его голос все так же мог обжечь ледяным презрением, особенно когда он скользил взглядом по Джоанне, сидевшей с опущенной головой. Но что-то было иначе. Иногда, во время разговоров о гармонии божественного замысла, о музыке сфер, его голос невольно смягчался, приобретая почти мечтательные обертона. Когда речь зашла о чистоте помыслов, он провел по воздуху рукой, как бы очертив невидимые струны, и его пальцы, эти странные пальцы с уплощенными подушечками, задрожали. А когда луч солнца упал прямо на него, осветив высокие скулы и ясные голубые глаза, одна из девушек (кажется, София Глухарина) тихо ахнула – таким он показался… прекрасным. И печальным. Как ангел, заточенный в камень. Джоанна подняла глаза и встретила его взгляд. Всего на миг, но этого мига хватило, чтобы углядеть в застекленных пучинах что-то сильнее ненависти; что-то сложное, неуловимое, похожее на отголосок той ночной музыки, что звала ее к тайне.

На уроке она узнала от взволнованной Розалии об участи Лизон, но ничто отныне не могло вывести ее из равновесия. Она предвкушала конца, иногда склоняя голову пред его взором, чтобы не выдать оживленного блеска малахитовых очей. Как же они светились, и как светился он в дневном сиянии тысячи солнц, вшитых в огромный желтый шар!

– В нынешнее время больше, нежели когда-либо прежде, приметно в народе стремление познать Бога. Сие стремление так сильно, что души, жаждущие спасения…

Колокольный звон. Леденящая красота Трисвятого. Ода Приснодеве и Ее благодать, низвергнутая в этот мир мужским голосом. Дождь и разрезающий его раскат грома. Звон хрусталя. Все это она вдруг услышала в его голосе. Прекрасные, но очень спокойные, будто обеззараженные спиртом звуки. Степан Мартынович читал что-то из книжицы, и, судя по тому, что чиркал в ней пером, дописывая и тут же произнося, книжица была его.

Джоанна слушала его голос и отдалялась от учительского стола, от своей парты, от гимназии, от мирского и праведного, ведь юное, легковерное сердце воспринимало, что читает Степан Мартынович лишь для него одного, посему оно охотно пропускало в себя сдержанное, странно знакомое благозвучие его голоса, это ангелолепное покровительственное наущение, смысл коего Джоанна плохо улавливала – так уж трепетали ее струны…