Читать книгу Орган и скрипка - - Страница 8

Урок арифметики тянулся гуще гречишного меда. Тот зачерпнешь ложкой, а с низовья еще долго опускается золотистая струя сладости, которая неизбежно пачкает и обод банки, и руку, и все вокруг, если только нет в руке ловкости, позволяющей мигом обрушить сахарную гору в чай. Учение о цифрах и счете еще более протяжное и совсем несладкое: для чего из года в год они смакуют лишь слегка измененные законы, будто передавая изо рта в рот один и тот же кусок коломенской пастилы? Поначалу она была мягкой и вкусной, сдобной пористостью ублажала челюсти при жевании, но с каждым пройденным кругом становилась все более измочаленной, вязкой и безвкусной.

Неудивительно, что Варвара клевала носом. Спалось ей дурно из-за шорохов, которые размазывались по стенам, как переваренная каша, но кто именно их издавал она так и не поняла. София дергала ее за косу, иногда щелкала по челюсти, призывая не зевать так откровенно, на что Варвара бросала злобный взгляд в ее тетрадку, исписанную примерами, и показывала кулак, назидательно выпячивая губы.

– Софа, проверь, я правильно поняла? – шепотком донеслось со стороны, а потом локоть Глухариной тронула линейка.

– Нее помогааай еэй, – раззявив рот, простонала Варвара и уложила голову на протянутую поперек парты руку.

София сморщилась подсолнечным яблочком.

Лизон потерла виски. Обещанное наказания не шло у нее из головы и не давало сосредоточиться на уроке. Каждый удар мелом по доске заставлял ее дергаться и подпрыгивать на стуле – она опасалась, что сейчас отворится дверь и ей некуда будет деться от своей кары.

Вот и стоило ей так подставляться из-за какой-то там Павловой? Она, кстати, где?

Розалия сидела за партой одна и занималась тем, что расписывала перо причудливыми завитками. Чудачка.

– Здравствуйте, девушки.

Все гимназистки встали, направив взоры вперед.

На пороге классной комнаты вырос высушенного вида кипарис в женском обличии. За престарелой сухоцветкой мыкалась, обняв себя за плечи, Маргарита Фрозьевна. В тени главной надзирательницы она тоже казалась ученицей.

– Здравствуйте, Демьян Григорьевич.

Преклонных лет джентльмен с росчерками зализанных седин на голове и уложенными усами (такими же старыми, как пух в пыльном ватнике) поздоровался и положил мел на уголок кафедры.

Напряжение вращалось и меняло направление, как флюгер. Скакало от всех причастных и непричастных, но постоянно упиралось в крепкую, ныне совсем неподвижную фигурку.

Лизон.

– Лизон, поди-ка сюда!

Она закрыла глаза и тяжело вздохнула. Ее врожденно безрадостное лицо сделалось землистым и сморщилось.

Не пронесло.

– А вы продолжайте урок, – отмашка Демьяну Григорьевичу. – Ученицу Павлову прошу отметить как отсутствующую по причине недомогания – у нее небольшой жар.

Женщина, подозвавшая Лизон к себе, была главной надзирательницей всей гимназии – Евдокия Нарушкина. Она бдела за всеми классами и наставницами, закрепленными за каждым из них.

«Почти Нарышкина, но от дворянства там мышиный хвостик» – ходил про нее малюсенький фельетон.

Сегодня было не до шуток. Елизавета поднялась и скованно, как деревянный солдатик, зашагала по направлению к ней. В углу они недолго пошептались. Внезапно девушку бросило в краску, щеки ее воспылали грозным пурпурным цветом, обозначающим не то гнев, не то стыд. Евдокия, костная, воблаподобная женщина с лицом соборной горгульи – таким же серым и неприветливым, достала из заштопанного переднего кармана булавку, потом насадила на нее заготовленный клочок бумаги и приколола к задку лизиного фартука.

– Украду еще немного вашего внимания.

Кусок мела лежал недалеко от Лизы, и они были одного цвета.

– Хочу напомнить, что такие вещи, как конфликты, а в особенности членовредительство, – Евдокия покосилась на сникшую Козлову, – или хотя бы покушение на здоровье соучениц, недопустимы для дам, многие из которых в будущем тоже станут учительницами, наставницами, гувернантками. Ваши мелкие проступки бросают тень на честь преподавателей, а также на престиж всей гимназии. В случае попустительства эти проступки могут превратиться в преступления, мы же не должны этого допустить. Пусть дурной пример Елизаветы Козловой предостережет вас от физического вредительства кому бы то ни было. За свою чувственную несдержанность и распущенность своих рук Елизавета на день будет заклеймена титулом, который она заслуживает и заслуживают все, чьи действия привели или могли бы привести к непоправимому. Елизавета, повернись.

Было много неестественного в том, как боялась эта высокая, широкоплечая девица. Она повиновалась, но было видно, как дрожат ее стиснутые челюсти, на долю секунды превратившиеся в ядовитые жвала.

– Покажи классу свое новое звание.

Она бы кинулась на эту каргу, если бы могла.

На приколотом листке крупными буквами было написано: «Убийца».

– Призываю вас с текущего момента и до наступления следующего дня обращаться к ней только так и никак иначе, если вы, конечно, не хотите разделить ее наказание.

Взмах парчовой ладони опустил девушек на стулья – сбросили марионеточные кольца обезображенные артритом пальцы.

– Демьян Григорьевич, простите, что прервала, – в любезности не утаить было самодовольства. – Пожалуйста, продолжайте занятие.

Только теперь все заметили, что свободолюбивый хвост Маргариты Фрозьевны был собран в пучок.

Какой Господь, когда вот оно, истинное господское влияние, вносящее раздор без всяких казней?

Никто не проронил ни слова, когда маленькая и большая синявки скрылись. За дверью раздалась какая-то грызня: пеночка осмелилась встрепенуться на ворону, а та кое-как сдержалась, чтобы не тюкнуть ее прямо в темя.

В тишине, как зарницы в тяжелом небе, вспыхивали неловкие покашливания и шепотки, а Лизон была спазматической молнией, сулящей небу муки в предгрозовых схватках.

К своему месту она прошла, стойко держась, но с каким ужасом наблюдали за ней однокашницы: никогда ранее они не видели, чтобы Лиза, выросшая в пахоте и зное, поджимала плечи, а не раскидывала их.

Глаза ее были красны от ядовитых слез. Отвисшая губа дергалась, наскакивая на нижние зубы.

– Стало быть, Маргарита Фрозьевна не самая изощренная в наказаниях, – язвительно отрапортовала Дарья Саврухина, разгильдяйка, всегда сидящая позади других, возле окна.

Демьян Григорьевич покашлял в кулак и пригладил свои усы, которые были будто бы полыми, как шапки козлобородника. Тут Лиза вздохнула, улыбнулась ему страшнейшей из миролюбивейших улыбок и проворковала надломленным голосом:

– Могу я выйти?

– Конечно, – примирился он, дабы не упустить еще больше урочного времени.

– Спасибо, – на окоченелых ногах прошествовала она к двери.

На миг остановилась, прислушавшись к шороху, но никто так и не осмелился вслух прочесть ее клеймо. Затем вышла, не удержавшись от хлопка дверью.

От силы бушующей обиды накренился портрет Леонтия Магницкого. Впечатлительной Розалии показалось, что он вот-вот слетит с гвоздя, вбитого над доской, но Магницкий удержался.

Поправив его с горестным вздохом старца, добродушно укоряющего заблудших детей, Демьян продолжил вести урок.

– Лизон!

Вихрь в теле девушки рассмеялся и резко обернулся, крутанувшись на каблучках. Веснушки были похожи на рой саранчи, затянутый воронкой воздуха.

– Ага? А чего не Елизавета? Или Убийца? – распаленно спрашивала она у прозрачной Маргариты Фрозьевны. – Надеюсь, вы довольны.

– Я была обязана рассказать о вашей перепалке руководству. Что бы мы делали, если бы одна из вас покалечилась? – Маргарита держалась с невозмутимостью, доступной только страннику, прошедшему через много бурь. – Это моя обязанность…

– Стучать вешалке за плевое дело?! – Лиза развела руками и встряхнула плечи в сдерживаемом, нутряном хохоте, который и ее бередил, и на других лаял. – Да бросьте!

– Елизавета, следи за словами…

Но та уже развернулась и пошла по коридору.

– Забыли? – она указала на свою спину. «Убийца». – Так-то. А то вас тоже накажут-с.

Вихрь отдалялся, чтобы немного погодя налететь торнадо, оставляющим после себя лишь темноту обесплодивших земель.

– Стой!

Нагнав смутьянку, Маргарита дернула ее за локоть.

– Что? – бросила та раздраженно, раздувая выбившиеся пряди и выкатывая глаза.

– Не я это придумала. Это наказание старше, чем я, – сочувственно объясняла Маргарита, выстраивая пред разыгравшимся штормом жалкую дамбочку из плевел понимания.

– Вы могли защитить меня, – рот Лизы перекосило беззвучным рыданием, но она, дрогнув крылами носа, сдержалась. Повела головой, опустив взгляд, а потом воздела на Маргариту совершенно дикие, огнем горящие глаза. – Ну конечно, что меня защищать. Я же не ваша скрипка.

Маргарита вновь попыталась объясниться, но Лиза вырвалась из ее рук. Отступив на три шага, она остановилась. Печальные красные глаза, на полусферы коих давила боль, уставились в покинутую душу, заглянув прямо в нее через две круглые дыры.

– Любое слово, кроме «убийцы», – не вздорным, а истинным своим голосом, гнусавым, но нежным, просипела она. Спокойствие речи, ее вкрадчивость и ровный темп пугали сильнее крика. – Любое, да хоть «беспризорница» или «нищенка». Вы же знаете, как мне это больно, – она имела в виду «убийцу». Обращалась, не пряча огорченного лица. Бегала глазами, ища опоры, и шевелила губами, чувствуя горькую немоту. – Вы могли сделать хотя бы это. Попросить другое слово, – тут она была как никогда близка к тому, чтобы разрыдаться. Гримасу муки сожрала волчья усмешка. – Но вы не стали.

В другое время за столь явное неповиновение, неуважение и фамильярность по отношению к наставнице Елизавету ждали бы свечные смотрины, либо прилюдное поношение, либо день в карцере на одной воде, но она уже несла наказание, которое превосходило любую известную пытку.

Она опалила бы ресницы, не пискнув. Более того, уже сжигала их. Снесла бы публичную хулу, как ведьма, которой нипочем костер. Просидела бы в одиночестве и голоде сутки, но вышла бы из карцера смеющейся всем назло. Стерпела бы все, но только не слово, которое следовало за ней по пятам призраком. Маленьким призраком.

Говорить что-либо было бесполезно. Из чащи колючих воспоминаний на Маргариту смотрели глаза отчаявшейся и потому чудовищно злой волчицы.

Ей ничего не оставалось, кроме как отступить и позволить Лизе уйти.

Когда последняя зарница померкла, а коридор опустел, Маргарита надула щеки, натужно откашлялась, справляясь с одышкой, слепо шагнула к стене, оперлась на нее и схватилась за место, где нещадно клокотало и расстроенно позвякивало ее бедное сердце.