Читать книгу Под другими звёздами - - Страница 2

Последний звонок прозвенел где-то глубоко внутри, отзвучал и растворился в майском мареве. Барнаул плыл за окнами трамвая второго маршрута, раскалённый и сонный. Казалось, сам асфальт источает пар, а с Шинного завода ветер приносил запах металла, резины и тяжёлое, сладковатое дыхание нагретого бетона.

Я ехал домой, и в кармане у меня лежал табель о завершении восьмого класса – очередная страница жизни была перевёрнута с лёгким, почти неслышным шелестом. Впереди – три месяца свободы, бесконечные, как это небо. А пока трамвай, позванивая на стыках рельсов, вёз меня через весь город.

За пару остановок до своей, я, как по команде, встал и начал готовиться. Снял с плеча сумку, достал из неё свёрнутый китель кадета МЧС. Надел его, застегнул на молнию, поправил воротник. Потом – оранжевый берет. Глупая, упрямая надежда, что в форме ты нравишься девчонкам больше. Может, дело в погонах? На моих погонах не было никаких лычек. Несмотря на все старания, я так и не дослужился до вице-ефрейтора, оставаясь в гордом, но скромном звании кадета. Просто кадета.

– «Детский сад», – хрипло, слегка задумчиво, как бы вспоминая что-то, проскрипел динамик.

Я выскочил из вагона на палящий воздух. Двор нашего дома встретил меня непривычной пустотой. Ни души. Только пыль кружилась в столбах света. И только одни качели скрипели, выписывая в воздухе упрямые дуги. На них, отчаянно закинув ноги и заплетя косички по ветру, раскачивалась моя сестра Агата, третьеклассница. Она раскачивалась как-то не по-детски, с каким-то незнакомым, лихорадочным упорством.

И тут я увидел машину. Незнакомый УАЗ. «Патриот» в самой что ни на есть люксовой комплектации, зелёный, огромный, как бронетранспортёр. С огромным багажником на крыше и заляпанными грязью колёсами. Я знал все машины во дворе – от старенькой девятки соседа до нового хёндэ дяди Миши. Этой здесь не должно было быть. Вопросы, кто и зачем, сами собой развеялись, когда Агата, зависнув в верхней точке, крикнула на весь двор, и в её голосе было столько радости, что аж сердце ёкнуло:

– Папа приехал!!!

И всё. Воздух сгустился, время сломалось. Пустота двора, скрип качелей и этот зелёный УАЗ, который вдруг стал не просто машиной, а вестником из другого, незнакомого мира, в котором существует мой отец. Папа, который уехал в командировку на «новые территории» полгода назад и чьё возвращение всегда было чем-то далёким и неосязаемым, как завтрашний день.

А сейчас он был здесь. За той дверью, в нашей квартире. И каникулы, которые только что казались просто бесконечной лентой свободных дней, вдруг натянулись, как тетива. Что-то начиналось. Что-то огромное. Я это чувствовал кожей.

Тайна висела над нашей семьей все эти месяцы, как сгусток невысказанного.

– А где у тебя батя?

– На новых территориях?

– Это что, Донбасс? Херсонская область? – не унимались мои одноклассники.

А я и не знал, что им сказать. Только пожимал плечами, чувствуя себя то ли сыном секретного агента, то ли обманщиком.

И вот сейчас, когда папа, настоящий, пахнущий дорогой и чем-то чужим, стоял в прихожей и обнимал нас всех разом, я был уверен – щелчок, и тайна станет явью.

– Пап, ну и где это? Как там? – выпалил я, едва мы отлепились друг от друга.

Отец посмотрел на меня, потом на маму, вздохнул и… огорчил.

– Нет, не могу рассказать, – он развел руками, видя мое разочарование. – Подписку давал о неразглашении. Железную. И тут, – он показал пальцем на пол нашей квартиры, – ЗДЕСЬ, ничего об этом не говорить. Ни слова.

Я почувствовал, как во рту пересыхает. Это было серьезнее, чем я думал.

– Но ты уже завтра всё увидишь. Сам, – его глаза вдруг блеснули, как у мальчишки, затеявшего шалость. – А пока… Нам надо хорошенько приготовиться. Настоящий шоппинг.

И началось. Это был не поход по магазинам, а какая-то стратегическая закупка для колонизации неизвестной планеты.

В садоводческом гипермаркете он сгреб с полок мешки с клубнями картошки десятков сортов, пакеты с семенами моркови, баклажан, томатов.

– Так уже поздно сажать! – удивилась продавщица, глядя на наши тележки. – В открытый грунт уже всё, время ушло!

– Это вам поздно! – парировал отец с такой уверенностью, что женщина только рот открыла.

Потом был магазин одежды. Мы покупали всё. Зимние пуховики, шапки, термобелье и летние шорты, футболки, платья. Полный комплект на все случаи жизни, словно мы собирались жить в месте, где за полярным сиянием сразу следует тропический ливень.

Затем – автомобильный центр. Отец, не моргнув глазом, купил огромный двухосный прицеп. И всё началось заново. Мы поехали в магазин бытовой техники и стали грузить в этот прицеп холодильник, посудомоечную машину, плиту, микроволновку, два телевизора. Казалось, он выкупает весь ассортимент.

– Папа, – не выдержал я, глядя, как он бездумно сует в терминал свою карту, – такое впечатление, что у тебя не карточка… а эмиссионный центр!

Отец расхохотался.

– Ну, почти угадал. Не центр, но хватит. Всё пригодится. Всё, – повторил он загадочно.

Последней, самой безумной покупкой стал минитрактор с целым арсеналом навесных агрегатов. Мы ухватили его в магазине мототехники буквально за десять минут до закрытия, и продавец смотрел на нас, как на сумасшедших.

Вечером наш двор напоминал склад экспедиции. Всё это богатство сияло на закате у нашего подъезда. Отец обвёл его довольным взглядом и поставил жирную точку:

– Ну, вроде всё. Завтра выезжаем. В шесть. А сейчас – все спать.

Но уснуть в эту ночь было невозможно. Воздух трещал от напряжения. Завтра «новые территории» перестанут быть абстракцией. И что бы это ни было – Донбасс, Луна или дно Марианской впадины, – мы были готовы. Почти.

Почти. Удивительно, но мы выехали действительно в шесть утра. Город еще спал, и только мусоровозы с грохотом сопровождали наш кортеж – папин увенчанный багажником и прицепом забитый до самой крыши «Патриот» был похож на корабль пришельцев в спящих улицах.

И тут до меня дошёл хитрый план отца: не тащить с собой старую жизнь, а купить новую. Сколько бы ушло времени, чтобы упаковать всю ту же посуду? Вытаскивать из квартиры старую стиралку? Матрасы? Ну да, ну да… Гениально и безумно.

Итак, мы выехали на Панфиловцев. Где всё знакомо до последнего кустика и трещинки на асфальте. Свернули на «50 лет СССР». Георгиева. Ну, это ещё ни о чём не говорит. Павловский тракт – повернули налево. Интересно. Малахова – поворот направо. Затем кольцо, Власихинская, шоссе «Ленточный бор»… И вот уже город позади, а мы едем по пустынному Змеиногорскому тракту. Куда? В Казахстан? В Тибет? Гоби?

И вот, часа через три, когда солнце стало уже хорошо так припекать даже сквозь тонированные стекла и натужную работу кондиционера, машина свернула в сторону Поспелихи, которую, впрочем, проскочила не останавливаясь. Загадок становилось всё больше и больше.

Выяснилось, что на всём протяжении нашего пути чьи-то мощные силы вовсю расширяли дорогу. Где-то уже было четыре полосы с отбойником посередине. Где-то их активно закатывали в асфальт, где-то монтировались новые мосты и насыпались насыпи. Артерия, в которую вкладывались безумные ресурсы.

– О, новая «железка»! – прильнул я к окну, увидев свежую насыпь и вспомнив репортажи местных новостей. – Это к приискам ведут. Где-то в Курьинском районе.

Отец загадочно улыбнулся. Он знал всё-таки чуть больше.

– Чуть не забыл! – воскликнул он в Курье, резко тормозя у обочины с импровизированным рынком. – Грецкие орехи есть? – это он уже к продавцу. – Давай десять килограммов!

Зачем? Загадка! Ещё одна.

Ещё пару часов спустя асфальт всё-таки резко оборвался. Мы были в каком-то низкогорье. Было пыльно и жарко. Впереди – большая, огороженная колючей проволокой территория, въезд на которую – через шлагбаум. Проверка документов и груза. Собака с милой мордой овчарки, с умными, всепонимающими глазами, обнюхивала колёса, днище, заглядывала в салон. Мы получили её молчаливое благословение. Но тут же – фитосанитарный контроль.

– Выкладывайте… И картошку, и грецкие орехи, и все остальные семена, – потребовал офицер в непривычной форме. – Так, случайно «вертолётики» клёна ясенелистного не подхватили? А семена борщевика?

Все наши сокровища обработали чем-то, гарантированно убивающим личинки всех вредителей, после чего мы проследовали на следующую площадку.

– Ну что же, теперь ждать. Минут тридцать, – сказал отец, заглушив двигатель.

Я огляделся. Площадка, засыпанная свежей щебёнкой, представляла собой прямоугольник метров пятьсот на двести. Одной узкой стороной она упиралась прямо в скалистый склон горы. И в этой горе зиял проём.

Тоннель.

Он был идеально круглым, без каких-либо опор или порталов, словно выжженный в известняке чудовищным лазером. Диаметром метров восемь. Его чёрная глубина казалась неестественной, поглощающей свет и звук. Возле въезда в тоннель горел красный глазок светофора. Безапелляционный и неумолимый.

Машины на площадке накапливались. Их водители и пассажиры, глуша двигатели, выходили и начинали переговариваться друг с другом с каким-то особым, понимающим выражением лиц. Отец тоже встретил кого-то из старых знакомых «с той стороны». Они отошли в сторону, и их тихий разговор, полный странных терминов и намёков, был слышен лишь обрывками.

Я сидел в машине, не в силах оторвать взгляд от этого тёмного круга в скале. Сердце стучало где-то в горле. Это была граница. Дверь. И она была закрыта. Всего лишь красным светом светофора, как на обычном городском перекрёстке. Но от этого становилось только страшнее и нереальнее.

Всё было готово. Мы были на пороге. И оставалось только ждать, когда зелёный свет разрешит нам шагнуть в ничто, за которым, как я теперь точно знал, скрывалось всё.

И вдруг – свистящий шум приближающихся турбодизельных двигателей. Глухой, нарастающий гул, идущий из самого нутра тоннеля. Один за другим, словно выплевываемые невидимой силой, из черного провала вырвались с десяток бронетранспортёров, а за ними – вереница большегрузов с высокими бортами и натянутым брезентом. Их было много, штук двадцать, не меньше. Колонну замкнули ещё около десятка БТРов. Они пронеслись через шлагбаумы, не останавливаясь, поднимая тучи пыли, их свинцово-серые бока сверкали в солнце.

– Золото, – коротко и без всяких эмоций ответил отец на мой немой, вопросительный взгляд. – Очень много золота. Там, – он кивнул в сторону тоннеля, – его за эти полгода уже добыли больше, чем до этого накопило человечество за всю свою историю.

И он начал рассказывать. Теперь уже было можно. Впрочем, пересказывать его сбивчивый, полный технических и не очень подробностей рассказ – бессмысленно. Это было похоже на попытку описать слепому человеку радугу. Расскажу лучше, что началось после того, как последняя встречная машина покинула тоннель и на светофоре наконец-то загорелся зелёный.

Мы въехали под каменные своды. Оказалось, что узкий тоннель расширяли: под потолком и вдоль стен была натянута металлическая сетка, и в тусклом свете аварийных ламп мы видели запылённых рабочих в касках, отщипывавших от скальной массы куски породы мощными отбойными молотками. Работа, судя по всему, велась в круглосуточном режиме, не останавливаясь ни на минуту. Грохот стоял оглушительный.

Ехали мы под землёй километра три, а затем впереди показался свет – не искусственный, а солнечный. Мы выехали на точно такую же площадку (единственное: здесь нас никто не останавливал и не досматривал)… но всё изменилось.

Да, здесь тоже было низкогорье. Такое впечатление, что мы ехали к бабушке в Солонешное. Но…

Мы из первых дней лета попали в первые дни весны. Воздух был пронзительно свеж и влажен, пах талой землёй и чем-то цветущим. Кое-где в расщелинах и на северных склонах всё ещё лежал зернистый, грязный снег. А на прогретых южных склонах, прямо из прошлогодней жухлой травы, цвели подснежники и… тюльпаны! Да, самые обычные тюльпаны, алые и жёлтые, которых у нас в дикой природе увидеть было невозможно. Южные склоны были каменистыми, но там, где они были пологими, стояли в розоватой дымке цветущие дикие яблони, вишня и… абрикосы? А на северных склонах вместо привычных берез росли дубы. Их почки только собрались набухать, но ни с чем невозможно было спутать эти величественные, приземистые деревья с кручёными ветвями. И кое-где старые сухие листья, оставшиеся с прошлого года, ещё даже и не думали опадать, шелестя на ветру, словно медные монеты.

– Папа, где мы? – вырвалось у меня, одновременно удивлённо, восторженно и испуганно.

– Мы называем всё это Тёплой Сибирью, – ответил отец, и на его лице наконец-то появилась не сдержанная улыбка, а широкое, счастливое облегчение. – А вот где это на самом деле… По ту сторону Тоннеля. Больше и лучше никто объяснить не может. Пока не может. Но посмотри вокруг. Это – наше. Теперь уже точно.

И отец начал рассказывать о географии этой местности, медленно ведя машину по свежей гравийке, которая вела в долину. Он показывал рукой на далёкие сизые хребты, на широкую ленту реки внизу, на клубы пара, поднимающиеся где-то за лесом – там, говорил он, горячие источники.

Машина, нагруженная до предела, с трудом съехала с гравийной дороги к роднику. Отец заглушил двигатель, и на нас обрушилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь шепотом воды.

– Давайте пополним запасы, – предложил он, вылезая и потягиваясь. – Вода здесь чистейшая.

Я, выбрался из заднего ряда, где делил пространство с сестрами, и глотнул воздух полной грудью. Я первым подошел к свежему срубу, из которого бежала вода.

– Ой, холодная! – пискнула сзади Агата, тыкая пальцем в струю и тут же отдергивая руку. – Как из морозилки!

Алёнка же не полезла к воде, а присела на корточки, увлеченно ковыряя что-то в рыхлой земле у корней огромного, незнакомого дерева.

– Смотли, какой кам! – радостно прощебетала она, подбегая ко мне и протягивая зажатое в кулачке. – Бистит!

Я взял у нее из руки тяжелый, неровный камешек. Он был теплым на ощупь. И тогда солнечный луч упал на него, и он вспыхнул. Не желтым, а каким-то глубинным, рыжим огнем. У меня перехватило дыхание. Это не могло быть правдой

– Па… Папа, – голос у меня сдал. Я просто протянул руку.

Отец взял самородок, покрутил в пальцах, и на его лице расплылась спокойная, знающая улыбка.

– Ну вот, – сказал он, глядя на всех нас. – Алёнка только что нашла свою первую зарплату. Настоящее золото.

– Что?! – мама ахнула, бросившись смотреть. – Прямо под ногами? Не может быть!

– Может, – отец невозмутимо открыл багажник и достал электронные весы. – Здесь много чего может. Девятнадцать грамм. По нашим местным законам, Алёнка, ты теперь богачка. Все, что меньше тридцати грамм, можно оставить себе.

– Ура! – закричала Агата, подпрыгивая на месте. – Алёнка, ты молодец!

– Но это, сынок, еще цветочки. Эти горы так и называются – Самородные.

– Золотые горы… – задумчиво прошептала мама, с опаской оглядывая склоны, словно ожидая, что они вот-вот засверкают целиком. – И мы будем тут жить? Среди этого?

– Будем, – твердо сказал отец. – И не только мы. А теперь садитесь. Хотите увидеть два моря сразу?

– Море? – мама снова оживилась, ее практицизм отступил перед детской мечтой. – Два? И далеко?

– Рукой подать. Километров двадцать.

– Ура-а-а! Море! – завопила Агата, запрыгивая в машину.

– Мо-е! – подхватила Алёнка, тыча пальчиком в свой самородок.

Мы тронулись в путь, и теперь пейзаж за окном читался иначе. Это были не просто красивые горы. Это были Самородные горы. И где-то совсем рядом, за этими хребтами плескались целых два моря. Одно – тёплое и ласковое, но с низкими, болотистыми берегами. Зимой не замерзает, и его, не мудрствуя лукаво, назвали Южным. Другое – суровое и холодное, в его свинцовые воды с шумом обрываются скалы Самородных гор. Даже летом по нему плавают сизые льдины, и имя ему дали соответствующее – Северное.

– А как между ними ходить? На корабле? – не унималась Агата.

– Можно и на корабле, – объяснял отец, лавируя между скалами. – Там две большие реки, Ануй и Чарыш. Мы их так назвали, уж простите за скромную фантазию. Они на равнине так переплетаются, что по их протокам можно проплыть из одного моря в другое.

Я смотрел в окно, на мчащуюся рядом реку, которую отец назвал Чарыш. Она была в разы мощнее и полноводнее своей алтайской тезки. Затем, после долгих часов по ущельям, где некоторые пики вздымались до небес, не уступая славе Эльбруса, нас встретил и Ануй. Он, как и его алтайский собрат, был мутным от горной взвеси и с грохотом несся по камням, но сила его была иной – он казался в десять раз полноводнее и могучее.

А когда солнце начало садиться, окрашивая самые высокие пики в розовый цвет, мы наконец увидели первые огни и табличку с надписью: «Дубровский острог».

Я проснулся. И не понял, где я.

Не то чтобы я испугался. Сознание всплывало медленно, вязко, как со дна темного озера. События двух предыдущих дней – безумный шоппинг, дорога, тоннель, золотой самородок – висели в памяти тяжелым, нереальным грузом. Может, это был сон, который только что закончился? Или же он продолжался, и я все еще в нем нахожусь?

Нет, действительно. Где я?

Я лежал, не двигаясь, и по капле собирал информацию. Под спиной – непривычно скрипящий надувной матрас. Под головой – чужая подушка, отдающая легким запахом стирального порошка. Легкое одеяло сползло на пол, и утренняя прохлада щекотала кожу.

Я повел глазами по сторонам, не поднимая головы. Стены. Никаких обоев – толстые, пахнущие смолой и древесиной бревна. Потолок был собран из светлой вагонки, и в окно пробивался солнечный свет, рисуя в немного пыльном воздухе длинные, узкие лучи. Плотная, звенящая тишина, в которой слышалось лишь собственное дыхание и отдаленный, незнакомый щебет птиц.

Медленно, будто боясь спугнуть хрупкое равновесие этого мира, я приподнялся на локте. Матрас скрипнул. Я повернулся к окну – неширокому, с деревянной рамой.

И выглянул.

Узкая улочка из утоптанного гравия. Противоположная стена такого же бревенчатого дома. А за ним, выше крыш, в утренней дымке, поднимались в небо суровые, покрытые лесом склоны. Не алтайские предгорья. Другие. Совсем другие. Высокие, неприступные, с зубчатыми гребнями, розовеющими на восходе.

И тут память накрыла меня с головой, как ледяная волна. Тоннель. Светофор. Перевал. Самородок. Два моря. Дубровка.

Это не сон. Это – правда.

Я резко сел на кровати, и скрип матраса прозвучал уже не как досадная помеха, а как первый звук нового дня. Дня в Тёплой Сибири.

Я начал ходить по дому, на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, и по кусочкам собирал вчерашний рассказ отца. Дом был новым, пахнущим оцилиндрованной сосной и свежей краской. Сруб, мощный бетонный фундамент, целых четыре комнаты на первом этаже и мансарда под крутой двускатной зеленой крышей. Я чувствовал себя не наследником, а скорее первооткрывателем в этих хоромах, построенных за неделю до нашего приезда.

Из-за одной двери доносилось ровное дыхание родителей, из другой – тихий шепот Агаты и Алёнки, которые уже проснулись, но боялись выйти в незнакомое пространство. Третья комната – моя. А в кухне царил хаос переезда: ящики, коробки, на скорую руку расставленная посуда. Зато в самой большой комнате, гостиной-столовой, основательный порядок: дубовый стол, как остров стабильности, и полдюжины стульев. На стене висело ружье – молчаливое напоминание, что мы не на дачу приехали.

Я поднялся по крутой лестнице на мансардный этаж. Здесь было просторно, пусто и тоже слегка пыльно. Две большие комнаты-пустыри, которым лишь предстояло стать царством игр и взросления моих сестер. Но меня манило не это. Я подошел к широкому окну, вделанному в фронтон, распахнул его – и ко мне ворвался целый мир.

Воздух. Незнакомый, непривычно тёплый, густой. Он пах влажной землей, цветами, которых я не знал, и какой-то сладкой травой, утренними загадками и надеждой, смешиваясь с едва уловимым ароматом хвойных опилок и смолы. Этот воздух я запомнил на всю жизнь.

Справа, почти вплотную, стеной стояли горы, их склоны, обращенные к северу, поросли теми самыми дубами, что дали имя поселку – строго-официальное Дубровский острог или по-простому, Дубровка. Весь он лежал передо мной как на ладони: десяток таких же срубов, маленький магазинчик с вывеской «Продукты», пустая площадка – «здесь будет школа», как сказал вчера отец. Дороги, темные от недавнего дождя, были посыпаны острым, колким щебнем – отходами от работы золотодобывающей драги.

А слева, за небольшой поляной, заросшей сочной, почти тропической травой, виднелась тихая, блестящая на солнце протока. И за ней – сплошная стена незнакомых высоченных деревьев. А дальше, за этой зеленой стеной, лежало Вязовое болото. Где-то в его глубине, в той самой протоке, драга день и ночь мыла золото. И эта же протока, в результате этих работ, должна была превратиться в канал для океанских судов. Соединить два моря. Мысль была настолько грандиозной, что в нее не верилось. Пока здесь царили лишь утренняя тишина и спокойствие.

– Вы, – раздался за завтраком голос отца, – вообще-то самые первые дети в этом поселке. Можете начинать гордиться.

Отец ушёл на работу, бросив на прощание ироничное: «Все деньги мира сами себя не заработают. И канал, соединяющий два океана, сам себя не построит». Но перед уходом он, не говоря ни слова, снял со стены в гостиной «Сайгу» и перевесил ее на веранду, на самый видный гвоздь. И, как выяснилось, не зря.

Я сидел на этой террасе, развалившись в плетеном кресле, и пытался вникнуть в инструкцию к мини-трактору. Да, мне – одному из трех детей во всем этом молодом поселке – предстояло вполне себе взрослое дело: освоить железного коня и вспахать ту самую полянку между домом и протокой. Бумага была белой и невыносимо блестела на солнце, строки сливались, слова упорно не хотели складываться в смысл.

Я отвел глаза от ослепляющего текста, чтобы дать им отдохнуть, и взгляд упал на сестер. Агата и Алёнка, счастливые и беззаботные, возились в куче песка, оставшейся после стройки. Они строили замки, их смех был единственным звуком, нарушавшим утренний покой.

А затем. Сначала я подумал, что это галлюцинация – игра света и тени в листве на опушке. Но тень отделилась от стволов и сделала плавный, неслышный шаг вперед. Огромная кошка. Шерсть – золотистая, в черных розетках. Мускулы играли под кожей при каждом движении. И она смотрела. Не на меня. Смотрела на песочницу, где мои сестры, ничего не подозревая, лепили куличики.

Время замедлилось, почти остановилось. Мыслей не было. Была только одна, пронзительная и ясная, как удар колокола: «Стена. Веранда. Ружье».

Я сорвался с места. Рука сама потянулась к прикладу «Сайги». Движения были резкими, отработанными. Я вскинул оружие, поймал в прицел золотистый бок, уже напрягшийся для прыжка, и изо всех сил нажал на спуск.

Грохот выстрела ударил по ушам, оглушил, разорвал тишину на клочья. Эхо покатилось по склонам, будто горы вскрикнули от неожиданности. В тот же миг леопард – да, это был он – дернулся, кувыркнулся на месте и затих, и алое пятно проступило на его царственной шкуре.

В наступившей оглушительной тишине я услышал лишь свой собственный прерывистый вздох и испуганный плач Алёнки, которую Агата инстинктивно прикрыла собой.

Первым на выстрел прибежал дядя Егор, наш сосед из дома напротив. Оторвавшийся от ремонта «буханки», он был в засаленной рабочей робе и с сигаретой в углу рта. Окинул взглядом ситуацию: я с ружьем, сестры, притихшие у песочницы, и тушу на земле.

– Так, – выдохнул он, выпустив струйку дыма. – Все живы? Ну, кроме хищника. – Он подошел к леопарду, ткнул ботинком в бок, оценивающе осмотрел. – Молодец, меткий стрелок. Кадет, говоришь? Зачёт по огневой сдал. На отлично. Я за инструментом. А девчонки пусть выходят, дальше играют. Нечего им тут дрожать. – Он обернулся к Агате и Алёнке и махнул рукой. – Всё, порядок. Теперь они, – дядя Егор кивнул на леопарда, – сюда пару дней точно не сунутся. Чуют. Да и этот, видать, не местный был, раз так к домам подобрался. Нарывается.

Он ушёл и минут через пять вернулся с парой специальных, отточенных ножей и свертком бечевки.

– Снимал когда-нить шкуру с леопарда? – спросил он деловито. – А вообще хоть с кого-то? Ну, давай учиться. А то на жаре туша мигом испортится. Не пропадать же такому добру… Из шкуры коврик в гостиную выйдет, первоклассный.

Мама в это время бегала вокруг нас и суетилась, теребя в руках телефон.

– Как связаться с Николаем? Надо ему позвонить, сказать, что всё в порядке, что у нас тут… – она с ужасом посмотрела на окровавленную тушу.

Дядя Егор, не отрываясь от работы, пожал плечами.

– А зачем? Успокойся, Ирина Викторовна, придёт – сам всё увидит. Он и так уверен, что у вас всё хорошо, не надо его в этом разубеждать. А хищники… – он провел лезвием по шкуре, раздался неприятный влажный звук, – уйдут сами, со временем. Чем больше цивилизации – тем меньше хищников. Закон природы.

Я стоял над тушей, пахнущей кровью и диким мясом, и слушал этот спокойный, будничный разговор. Выстрел, смерть, разделка добычи – всё это было не ЧП, а частью здешнего распорядка. Частью той самой «цивилизации», которую мы здесь строили.

Вечером отец, вернувшись, только улыбнулся, глядя на сохнущую в тени веранды после первичной обработки шкуру. Идея с ковриком ему не понравилась:

– Давайте лучше комбинезон Алёнке сошьём. В садик будет зимой ходить – всем на зависть.

Затем мы вдвоем занесли в дом и подключили холодильник, электроплиту, микроволновку. Смонтировали раковину. Присели на секунду на новые стулья, чтобы перевести дух, и отец тут же спросил:

– Ну, что там непонятного с трактором? Покажешь?

Оказалось, что всё было более-менее просто. Почти как когда-то в нашей старой «Ладе-Калине», на которой он учил меня азам ещё в двенадцать. Сцепление, тормоз, газ, три передачи вперед и одна – назад. Я сел за руль, отец показал, как выжимать декомпрессор. Двухцилиндровый дизель кашлянул дымком, вздрогнул и приветливо заурчал. И с первой же попытки мне удалось плавно тронуться с места. Это была странная, почти первобытная уверенность – будто я и правда родился, чтобы водить трактора по целинной земле другого мира. К обеду следующего дня поляна была вспахана – на всякий случай, на три раза: вдоль, поперёк и по диагонали.

Энтузиазма в засаживании целины картошкой у меня прибавилось сразу после… визита в местный магазинчик. Список, с которым меня отправила мама, был невелик: хлеб, молоко, сахар. Но цифры на ценниках заставили меня замереть в проходе. В Барнауле на эти деньги можно было бы купить хороший электросамокат. Или очень неплохой смартфон. Спасало лишь то, что у отца был тот самый «эмиссионный центр» – пластиковая карта, которую он оставил маме.

– Цены здесь как на Клондайке в эпоху Золотой лихорадки! – с возмущением доложил я, сгружая покупки на кухонный стол.

– Почему «как»? – парировала мама. – Мы как раз на этом Клондайке и сидим.

Стало ясно: бороться с местной инфляцией можно было только одним способом – производством продуктов собственными силами. И я с новым рвением принялся за дело.

Я уже заканчивал высаживать в мягкую, прохладную землю последние клубни, как сел на крыльце перевести дух. Взгляд мой упал на то, что было загадкой с первого вечера. На коновязь.

Столб, намертво вкопанный возле того места, где по плану должны были появиться ворота. Странное дело: никто в посёлке не держал лошадей. Передвигались на мотоциклах, уазиках, а в основном – пешком. Но то, что это была именно коновязь, знакомая по поездкам в Горный Алтай, сомнений не вызывало. Она стояла тут, как немой вопрос.

И вдруг я услышал чёткий стук конских копыт о щебень. Всадник, появившийся на дороге, был словно пришелец со страниц учебника истории. Лет ему было, наверное, около тридцати, но понять точно мешало бородатое, обветренное лицо, увенчанное головным убором, чем-то напоминавшим красноармейскую будёновку. Он был одет в рубаху и штаны из грубой, домотканой материи, без единой пуговицы. На ногах – что-то среднее между валенками и сапогами из мягкой, потертой кожи. Он ловко, почти беззвучно спрыгнул с коня, стремян у которого не было, привязал повод к тому самому столбу и уверенно направился к нашему крыльцу.

Здесь его уже ждала мама, вышедшая на шум.

– Николай… сказать… тебе… бери… – его речь была медленной, он путал порядок слов, а акцент был настолько густым и незнакомым, что понять его было трудно. Он протянул маме грубый, обожжённый глиняный сосуд, похожий на маленький бочонок.

– Спасибо! – мама, немного опешив, взяла подарок. – Ты – Аржан? Муж просил тебе передать. Подожди, не уходи!

Она юркнула в дом и вернулась с самой обычной пилой-ножовкой, купленной в барнаульском строительном целую вечность – четыре дня назад. Гость, увидев блеск зубьев, замер, а потом его лицо озарила такая радость, словно ему вручили царскую корону:

– Женщина! Спасипа! Николай! Хорошо! – он схватил пилу и сделал стремительный разворот, явно опасаясь, что мама передумает.

– Подожди! – снова остановила его мама. – Вот это. Сёстрам. – и сунула ему в свободную руку кулёк леденцов.

Он кивнул, уже не пытаясь говорить, вскочил на коня и исчез за поворотом так же быстро, как и появился.

– Кто это был? – выдохнул я, подходя к маме.

– Местный житель. Из племени «сынов степей». Или, как их называют наши, – скифы, – ответила она, внимательно разглядывая глиняный бочонок, в котором плескалось самое обычное, ещё тёплое парное коровье молоко. – Скоро мы с ними познакомимся получше. Похоже, отец уже начал налаживать связи.