Читать книгу Там, где сгорает лето - - Страница 1

Жаркое июньское солнце палило нещадно, превращая Подмосковье в размякшее, дымящееся на солнце марево. Старый, потрепанный автобус ПАЗ, окрашенный в когда-то ярко-желтый, а теперь выгоревший до тусклой охры цвет, с натугой тащился по шоссе, оставляя за собой облачко выхлопных газов с едким запахом бензина. Этот запах, смешанный с пылью, проникающей через приоткрытые форточки, и ароматом одеколона, которыми щедро обрызгался водитель, создавал тот самый, ни с чем не сравнимый «запах девяностых», запах дороги, приключений и легкого головокружения от жары. Из переносного магнитофона «Весна», стоящего на коленях у Кости, предводителя нашей маленькой компании, интенсивно била по ушам песня группы «Любэ» – «Атас». Громкая, бодрая, она должна была задавать тон поездке, но почему-то лишь усиливала ощущение тревоги, поселившейся глубоко внутри меня с самого утра.

– Ну что, вожатный народ, готовы к подвигам? – прокричал Костя, перекрывая музыку, и обвел нас взглядом победителя. Он сидел на откидном сиденье напротив, раскинув руки, как капитан на мостике своего корабля. Костина самоуверенность всегда меня либо забавляла, либо раздражала, но сегодня она казалась натянутой, как струна. Будто он сам пытался заглушить какие-то сомнения.

– К подвигам всегда готов! – отозвалась Лена, моя соседка по парте и, как я надеялась, подруга. Она поправила свои солнцезащитные очки в модной тогда оправе «авиатор» и кокетливо подмигнула Косте. Лена была из тех, кто умел находить радость в любом положении, и ее легкое настроение обычно передавалось окружающим. Сегодня же, глядя на ее слишком яркую улыбку, я думала, что она тоже нервничает.

– Главное, чтобы «подвиги» не заключались в том, чтобы тащить эти пионерские барабаны в гору, – пробурчал Сергей, наш местный интеллектуал. Он не отрывался от потрепанного номера «Комсомольской правды», который, казалось, изучал с пристальным вниманием, будто в нем содержались ответы на все вопросы бытия. – Хотя, учитывая, что мы едем в пионерлагерь, возможно, именно это от нас и потребуется.

– Пионерлагерь – это святое, Сергей! – не унимался Костя. – Там мы будем формировать личности будущего! Воспитывать достойную смену! Хотя… – он нахмурился, и на его лице появилась первая за день трещина в маске беззаботности, – кого мы теперь воспитываем? И для какой страны?

В салоне повисла неловкая тишина, которую нарушил только хрип магнитофона, переключившегося на «Странные танцы» «Технологии». Этот вопрос, брошенный Костей, повис в воздухе, тяжелый и колючий, как репейник. Какой страны? Лето 1991-го. Страна, в которой мы жили, трещала по швам. Всего три месяца назад, в марте, родители ходили на всесоюзный референдум и, как большинство, проголосовали «за» сохранение Союза. Казалось, народ высказался, и воля народа должна быть законом. Но что изменилось? Ничего. Слова висели в воздухе, а реальность была другой – пугающей и неопределенной. Союз разваливался на глазах, и никто не знал, что будет завтра. Слово «суверенитет» тогда было у всех на устах, но никто толком не понимал, что оно значит на практике. Одно было ясно – старый мир умирал, а новый еще не родился. И мы, десятиклассники-вожатые, мчались в этот зазор между эпохами, в этот странный, пугающий и такой манящий пионерлагерь «Искра», чтобы… воспитывать будущих граждан страны, которой через месяц-другой могло уже и не быть.

– А вы уверены, что это вообще имеет смысл? – тихо сказала я, глядя в мелькающие за окном деревья. – Все эти голосования, споры по телевизору. Кажется, все уже решено где-то там, наверху. А мы просто… статистика.

– О, философка подросла! – Сергей наконец оторвался от газеты и посмотрел на меня поверх очков. – Может, оно и к лучшему. Старая система загнила. Пусть будет что-то новое.

– А что – новое? – резко спросила Лена. – Бандиты на улицах? Пустые полки? Ты это называешь новым? Я вот, например, за Союз. Я за стабильность.

– Стабильность мертвеца? – усмехнулся Сергей. – Отличная перспектива.

Они начали спорить, и их голоса, смешавшись с ревом мотора и музыкой, создали какофонию, от которой у меня закружилась голова. Я закрыла глаза и попыталась сделать глубокий вдох, но комок в горле не давал дышать. Это ощущение не покидало меня с самого утра, с того момента, как я проснулась. Не предчувствие, нет. Что-то другое. Ощущение дежавю, которое было сильнее и тревожнее обычного. Будто я уже ехала в этом автобусе, слушала этот спор, чувствовала этот запах бензина и пыли. Будто все это уже было, и закончилось это очень плохо. Я пыталась отогнать эти мысли, списывая их на усталость и общую нервозность времени, но они возвращались снова и снова, липкие и холодные, как туман.

– Аня, ты чего такая тихая? Все в порядке? – рядом сел Марк. Его голос был тихим и спокойным, и в нем не было ни тени той напускной бодрости, которая была у Кости, или сарказма Сергея. Просто искренняя забота. Марк был… другим. Добрым. Настоящим. В нашей компании, полной ярких и громких характеров, он был той самой тихой гаванью, к которой всегда хотелось вернуться. Мы с ним дружили давно, с младших классов, и за это время я научилась ценить его спокойствие, его умение слушать и его невероятную чуткость. Именно он первым замечал, если у кого-то из нас что-то не так, и именно он всегда находил нужные слова.

– Да все нормально, – попыталась я улыбнуться, но чувствовала, что улыбка получилась кривой. – Просто устала немного. Дорога длинная.

– Да, жарко сегодня, – кивнул он, и в его глазах отразилось понимание. Он не стал расспрашивать, не стал настаивать, просто сел рядом, и от его присутствия уже само по себе стало легче. Он достал из пакета яблоко, протер его рукавом и протянул мне.

– На, съешь. Жидкость восполнишь.

Я взяла яблоко, и прохладная кожица приятно коснулась ладони.

– Спасибо, – прошептала я.

– Ты волнуешься из-за… всего этого? – он сделал неопределенный жест, будто охватывая им и распадающийся Союз, и нашу предстоящую смену, и всеобщую неопределенность.

– А ты нет? – встретила я его взгляд.

Он задумался на мгновение, глядя на дорогу, убегающую вперед.

– Честно? Волнуюсь. Но не за страну. За нас. За то, что будет с нами. Кем мы станем, когда… – он запнулся, подбирая слова, – когда все это закончится.

Его слова попали в самую точку. Мы все жили в каком-то странном состоянии. Еще вчера мы были пионерами, строителями коммунизма, частью огромной и, казалось, вечной системы. А завтра? Завтра мы могли стать гражданами России, или какой-то другой, независимой республики, или просто жителями огромного пространства, где ничего не понятно. И никто не знал, какие правила будут действовать в этом новом мире. Будут ли вообще какие-то правила? И что делать нам, воспитанным по старым законам, в этом новом, диком и непонятном краю?

– Мы справимся, – сказала я, больше чтобы успокоить себя, чем его. – Мы же вместе.

Марк улыбнулся. Это была его обычная, теплая улыбка, которая заставляла сердце биться чаще.

– Да. Вместе, – тихо повторил он, и его взгляд стал таким долгим и глубоким, что я почувствовала, как краска заливает щеки. Я отвела глаза в сторону, снова уставившись на мелькающие за окном сосны. Между нами всегда были особые отношения, более теплые и доверительные, чем с остальными. Но за последний год что-то изменилось. Появилась какая-то неловкость, моменты, когда наши взгляды встречались, и мы быстро отводили их, чувствуя внезапное смущение. Словно между нами протянулась тонкая, почти невидимая нить, которая то натягивалась, то ослабевала, но никогда не рвалась. И сейчас, в этом душном автобусе, на краю пропасти, называемой будущим, эта нить снова натянулась, вибрируя от невысказанных слов и чувств.

– Смотрите, поворот! – крикнул Костя. – Вроде бы сюда.

Автобус свернул с шоссе на проселочную дорогу, ухабистую и пыльную. Мы поехали через лес, и солнечные блики, пробивавшиеся сквозь кроны сосен, плясали на наших лицах. Атмосфера в салоне разрядилась. Спор прекратился, все замолчали, вглядываясь в окно. Вот и он, тот самый поворот. Тот самый, который… который мне почему-то казался до боли знакомым. Я снова почувствовала этот холодок в солнечном сплетении. Будто я уже видела этот изгиб дороги, эти кусты орешника у обочины, этот покосившийся дорожный знак с надписью «Искра – 2 км». Где я могла это видеть? Я никогда здесь не была.

– Ну что, вожатые, готовьтесь! – объявил Костя, вскакивая на ноги. – Через пять минут – лагерь «Искра»! Представляйтесь, улыбайтесь, запоминайте имена и лица. Нам предстоит целое лето быть для них авторитетом, примером и второй мамой. А то и папой, – он подмигнул Лене.

– Главное, чтобы пример не получился таким же потрепанным, как наш автобус, – заметил Сергей, складывая газету.

– А ты чего такой кислый? – толкнул его Костя. – Расправляй плечи! Вперед, к свершениям!

Автобус выехал из леса, и перед нами открылась широкая поляна, посреди которой стояли несколько двухэтажных деревянных корпусов, крытых выгоревшим шифером. В центре возвышалось здание с вывеской «Клуб», а чуть поодаль, у самого края леса, виднелась спортивная площадка с волейбольной сеткой. Все было очень обыденно, очень по-пионерски. И в то же время… что-то было не так. Может, слишком уж тихо. Даже птицы будто замолкли. Или, может, это было из-за того, что лагерь выглядел заброшенным. Ни одной души вокруг. Ни детей, ни других вожатых. Ни души.

Автобус подкатил к главному корпусу, где висела табличка «Административный», и с натугой затормозил. Дверь с шипением открылась, впуская внутрь порцию горячего воздуха, пахнущего сосновой смолой и… чем-то еще. Чем-то сладковатым и приторным, как запах увядающих цветов.

– Ну, прибыли, – сказал Костя, выпрыгивая на пыльную дорогу. – Пошли знакомиться с начальством.

Я посмотрела на Марка, который уже встал и потягивался после дороги. Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– Ну что, вожатые, – сказал он бодрым тоном, – пора приниматься за работу. Ждет нас, наверное, завтра линейка. Дети скоро приедут.

Мы один за другим вышли из автобуса, растягивая затекшие ноги. Я стояла последней, глядя на эти серые здания, на этот безмолвный лагерь, и тревога внутри меня росла, превращаясь в настоящий страх. Этот сладковатый запах, эта тишина, это ощущение, будто я здесь уже была… Все это сливалось в один страшный, неотвратимый вывод. Эта поездка будет огромной ошибкой. Нам здесь не место. Нам нужно бежать отсюда. Прямо сейчас.

– Аня, ты чего? – Марк снова оказался рядом. Он смотрел на меня с беспокойством. – Ты совсем бледная. Может, тебе воды выпить?

Я хотела сказать. Хотела крикнуть, что мы должны немедленно уезжать, что с этим лагерем что-то не так, что я чувствую беду. Но слова застряли у меня в горле. В этот момент из главного корпуса вышла фигура. Небольшого роста мужчина в строгом сером костюме, который казался неуместно теплым для такой погоды. Лицо его было неподвижным, как маска, а глаза, темные и глубокие, казалось, ничего не отражали. Это был директор лагеря.

Он подошел к нам, не сказав ни слова, и его взгляд медленно обвел нас, пятерых вожатых-десятиклассников, только что приехавших в его лагерь. Он смотрел долго, изучающе, будто оценивал товар. А потом его взгляд остановился на мне. И в этот момент я поняла. Он знает. Он знает о моих страхах. Он знает, что я чувствую. И ему это нравится. На его губах дрогнула что-то вроде улыбки, но улыбка эта была холодной, как лед.

– Добро пожаловать в лагерь «Искра», – произнес он наконец, и его голос оказался низким, монотонным, лишенным всякой эмоции. – Проходите в кабинет. Нужно провести инструктаж.

Он повернулся и пошел вперед, не оглядываясь. Мы переглянулись. Костя пожал плечами и первым пошел за директором. За ним потянулись Лена и Сергей. Марк взял меня за руку.

– Аня, не бойся, – прошептал он. – Все будет хорошо.

Я посмотрела на его доброе, заботливое лицо, и мне стало еще страшнее. Я не хотела, чтобы с ним что-то случилось. Я хотела увести его отсюда, увести всех. Но ноги не слушались. Мы вошли в здание. В кабинете директора было прохладно и пахло старой бумагой и пылью. На стене, прямо за его столом, висели два флага. Один – знакомый красный с серпом и молотом. Рядом с ним, чуть ниже, висел другой – бело-сине-красный триколор. Два флага. Две эпохи. Две реальности, которые боролись друг с другом, и этот лагерь, этот тихий, заброшенный уголок Подмосковья, оказался на границе между ними. На краю пропасти.

Директор сел за стол и указал нам на стулья.

– Садитесь, – сказал он тем же бесцветным голосом. – Начнем.

И в этот момент я поняла, что моя жизнь, и жизни моих друзей, только что изменились навсегда. И что эта дорога, которая привела нас в лагерь «Искра», окажется последней. Или первой. В зависимости от того, с какой стороны посмотреть.