Читать книгу Там, где сгорает лето - - Страница 4

На лагерь опускался туман, его длинные щупальца поползли по аллеям, окутывая корпуса холодной, сырой пеленой. Воздух быстро остывал, и в нем появился запах прелой листвы и влажной земли. Костер, который мы так весело разожгли час назад, догорал, оставляя после себя лишь угли, тускло светящиеся в темноте, как глаза какого-то дремлющего зверя.

– Ну что, товарищи вожатые, – потянулся Костя, вставая и отряхивая штаны, – пора, кажется, и баиньки. Завтра день тяжелый, детей встречать.

– А дети-то точно приедут? – не удержалась от вопроса Лена, и в ее голосе прозвучала нотка надежды, которая все еще боролась в ней со страхом. – Директор не передумает еще раз?

– А куда им деваться? – отмахнулся Сергей, который уже собирал свой магнитофон. – Обещали – значит, будут.

– Вот раньше слово было законом, – важно произнес Костя. – А сейчас… кто его знает, что у них там в голове творится.

Они снова начали спорить о политике, о прошлом и будущем, а я сидела на своем пенечке, укутавшись в куртку, и смотрела на догорающий костер. Мысли были далеко. О вчерашнем страхе, о сегодняшней странной тишине, о Марке, который сидел рядом и молчал. Он был необычно тих весь вечер, и я чувствовала, что его тоже что-то беспокоит.

– Марк, – тихо позвала я, – ты чего такой молчаливый?

Он вздрогнул, будто отошел от каких-то своих мыслей, и повернул ко мне свое лицо, бледное в сумерках.

– Да так, – неопределенно ответил он. – Думаю. О разном.

– О чем? – настаивала я.

Он помолчал, подбирая слова.

– О том, что все это… странно как-то, – наконец сказал он. – Этот лагерь, этот директор, эта задержка с детьми… Будто мы попали в какой-то капкан. Или в сон.

– И мне так кажется, – прошептала я. – Я все жду, что проснусь – и окажусь дома, в своей кровати. А этого всего со мной не было.

Он взял мою руку. Его пальцы были холодными.

– Аня, – серьезно сказал он, глядя мне прямо в глаза. – Если что-то случится… Если со мной что-то случится…

– Марк, что ты говоришь! – испугалась я. – Ничего не случится. Мы же вместе.

– Да, – кивнул он, но в его глазах читалась тревога, которую он не мог скрыть. – Мы вместе. Но если что… знай, что я… я очень дорожу тобой.

Мое сердце екнуло. Эти слова, сказанные так серьезно, в такой странной, пугающей обстановке, звучали как признание. Как будто он хотел сказать что-то важное, но боялся, что не успеет.

– И я, – так же тихо ответила я, сжимая его руку. – Я тоже тобой дорожу.

Мы сидели молча, глядя друг на друга, и мир вокруг нас, с его спорами и страхами, перестал существовать. Были только мы двое, и эта тихая ночь, и наше общее предчувствие беды.

– Ладно вам там, канючить! – крикнул Костя, прерывая наш момент. – Пошли спать, а то завтра со слипающимися глазами детей встречать будем.

Мы встали и пошли к корпусу «Дружба». Ночь была темной, безлунной, и звезды, такие странные и неподвижные, скрылись за тучами. Воздух был влажным и холодным, и по дороге под ногами хлюпала вода.

Корпус встретил нас сыростью и запахом пыли. Мы разошлись по своим комнатам – мужской и женской, как договорились вчера. Я легла в свою кровать, но уснуть не могла. Мысли роились в голове, как осы. Вчерашние страхи вернулись с новой силой, усиленные сегодняшней тишиной и разговором с Марком. Мне казалось, что за стеной кто-то есть. Кто-то тихо дышит, ждет.

Лена, казалось, тоже не спала. Она ворочалась в своей кровати, вздыхала.

– Аня, – тихо позвала она. – Ты спишь?

– Нет, – ответила я. – А ты?

– Тоже нет, – вздохнула она. – Аня, а ты не боишься?

– Боюсь, – честно призналась я.

– А чего? – спросила она, и в ее голосе слышался детский страх.

– Не знаю, – сказала я. – Всего. Этого лагеря. Этой тишины. Того, что будет завтра.

– А ты думаешь, дети приедут? – спросила она.

– Не знаю, – ответила я. – Хочется верить.

Мы замолчали. В комнате было темно и тихо, только за окном иногда шуршал ветер, да где-то вдалеке кричала сова.

И вдруг мы услышали звук. Он доносился издалека, из-за стены, из соседнего корпуса. Звук детский смеха.

Чистый, звонкий, беззаботный смех, будто там, в пустом корпусе, играла целая компания детей.

Мы обе замерли, прислушиваясь.

– Ты слышишь? – прошептала Лена, и ее голос дрожал.

– Слышу, – так же тихо ответила я.

Смех продолжался. Он то затихал, то раздавался снова, то удалялся, то приближался, будто дети бегали по пустому корпусу, играя в догонялки.

– Но… но там же никого нет, – прошептала Лена. – Корпус пустой.

– Может, это эхо, – предположила я, но сама не верила в свои слова. Эхо не могло быть таким четким, таким… живым.

Смех затих. Наступила тишина. Мы лежали, не шевелясь, боясь пошевелиться, боясь даже дышать. Сердце бешено колотилось в груди.

– Аня, – прошептала Лена, – а ты не думаешь, что это… призраки?

Я не успела ответить, как в коридоре послышались шаги. Кто-то шел к нашей комнате. Мы замерли, прижав руки к груди.

Дверь тихонько скрипнула, и на пороге показалась фигура. От испуга мы вскрикнули.

– Это я, – тихо сказал Марк. – Не бойтесь.

– Марк! – выдохнула я. – Ты чего здесь? Ты нас напугал до смерти.

– Прости, – сказал он, входя в комнату. – Я тоже услышал. Этот смех.

– И ты что, пришел нас проверить? – спросила Лена.

– Нет, – ответил он. – Я ходил смотреть, откуда он доносится.

– И? – спросили мы хором.

– И я не нашел никого, – сказал он, и его голос был странным, каким-то отстраненным. – Корпус пустой. Ни души. Только пыль да паутина.

– Но мы же слышали! – не поверила Лена. – Мы обе слышали!

– И я слышал, – кивнул Марк. – Но там никого нет. Странно, правда?

Он подошел к моему окну и посмотрел на темный корпус, виднеющийся сквозь ветки деревьев.

– Странные тут звуки, – тихо сказал он, больше себе, чем нам. – Будто эхо прошлых смен. Будто стены помнят все, что здесь было, и иногда… иногда повторяют.

От его слов мне стало холодно. Я подошла к нему и встала рядом, глядя в темноту.

– Марк, – прошептала я. – А ты не боишься?

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела страх, который он так старался скрыть.

– Боюсь, – честно признался он. – Боюсь за тебя. За всех нас. Этот лагерь… он не такой, как все. В нем что-то есть. Что-то плохое.

– Что же нам делать? – спросила Лена, которая сидела на кровати и смотрела на нас широко раскрытыми глазами.

– Ничего, – сказал Марк. – Мы должны держаться вместе. И верить, что все обойдется.

– А если не обойдется? – чуть не плача спросила Лена.

Марк замолчал. Он посмотрел на меня, и в его взгляде была такая боль, такая тоска, будто он прощался со мной навсегда.

– Тогда… тогда мы встретимся там, – тихо сказал он. – Там, где сгорает лето.

Я не поняла его слов. Они показались мне странными, как будто он говорил о какой-то другой жизни, о каком-то другом мире.

– Марк, что ты имеешь в виду? – спросила я.

Но он лишь покачал головой.

– Ничего. Пустяки. Пошли спать. Завтра тяжелый день.

Он вышел из комнаты, а мы с Леной легли в кровати и долго не могли уснуть. Смех, который мы слышали, звучал у нас в ушах, не умолкая. Он был таким реальным, таким живым, и в то же время таким ненастоящим, будто его излучали сами стены, пропитанные детскими голосами за долгие годы существования лагеря.

И я поняла, что Марк был прав. Этот лагерь был живым. И он помнил. Помнил всех детей, которые здесь отдыхали, все песни, которые пелись у костров, все смех и слезы. И иногда, тихими летними ночами, он вспоминал об этом. И тогда по его пустым коридорам разносилось эхо прошлого. Эхо, которое могло быть как добрым, так и злым. И мы не знали, какое эхо встретит нас завтра, когда приедут дети. Или когда придет то, что должно прийти на их место.

Я закрыла глаза и попыталась уснуть, но сон не шел. Я лежала в темноте, слушая тишину, и ждала. Ждала рассвета. Ждала завтрашнего дня. И боялась его больше всего на свете.