Читать книгу Московские истории. Жизнь, быт и досуг советской эпохи устами жителей столицы - - Страница 3

Александр Васильев

Наш дом

Думаю, большинству москвичей известен этот дом – № 1а по улице Чаплыгина, где с 1987 года находится «Табакерка» (Театр-студия Олега Табакова). Доходный дом текстильных фабрикантов братьев Грибовых был построен к началу 1912 года и получил первый номер по Машкову переулку, который позже стал улицей Чаплыгина. В 1927-м к нему со стороны Харитоньевского переулка пристроили некую огромную по тем временам конструктивистскую дуру. И вот этому, уже новому строению присвоили первый номер, а на старое здание повесили табличку «1а».

Наша комната

Большая коммунальная квартира в этом доме и стала первым моим жильем в этом мире. Понятно, не вся квартира, а только одна из ее комнат. В этом помещении площадью 16 квадратных метров с великолепным полукруглым эркером в три окна тогда проживало совсем немного народу: прабабушка, бабушка, моя мама и ее младшая сестра. И вот 6 августа 1954 года прибавилось еще двое.

В тот момент комната казалась вполне просторной. Справа от двери располагалось единственное стационарное спальное место – огромная роскошная кровать прабабки. Под углом к ней стояло черное дореволюционное немецкое фортепиано с бронзовыми бра, и впритык к нему стеллаж с книгами, альбомами, рисунками – всяким дедовым имуществом.

Еще одну стену занимал тот самый эркер с тремя окнами и огромными гранитными подоконниками, которые в разное время использовались по-разному. Стену слева от входа почти полностью занимал диван. Он был сделан на заказ и длину имел не стандартную, со спинкой в обычные три подушки, а совсем неимоверную – в пять, да еще два внушительных снимающихся валика по краям. Именно эти подушки и валики представляли для нашей семьи особую ценность. Снятые с дивана и расположенные на полу, в основном под столом, они преобразовывались в несколько дополнительных спальных мест. От двух до пяти, в зависимости от ситуации и комплекции пользователя.

Посреди всего перечисленного стояли всегда накрытый скатертью круглый обеденный стол, четыре стула и большой мольберт красного дерева.

В момент наивысшего демографического пика на 16 квадратных метрах нашей комнаты постоянно проживало десять человек. По сути, четыре семьи четырех поколений. Но этот пик, надо признать, продолжался недолго, всего каких-то пару лет, далее, к середине 60-х, столпотворение начало понемногу рассасываться.

Планировка квартиры. У кухни было два выхода – на черную лестницу и в ванную

Комната наша была хоть и самым многолюдным, но далеко не единственным помещением в квартире. От входа шел длинный коридор, который упирался в туалет. Справа глухая стена, слева – все жилые комнаты. Далее, если у туалета взять еще чуть левее, через небольшой отросток можно было попасть в короткое продолжение коридора, которое вело к кухне. У кухни – два выхода. На черную лестницу и в ванную.

Черный ход был обязательной принадлежностью любого старого солидного московского дома. В отличие от парадного подъезда, он предназначался для прислуги и прочих лиц низшего сословия. Но после победы классового равноправия черный ход приобрел иные функции. Во-первых, детям проще было втихую смываться погулять во двор – не надо пробираться через всю квартиру. На кухне поошиваешься, на тебя поорут, чтобы не мешал, отвернутся на минуту, тут ты тихонечко шмыг – и уже с ребятами в подворотне в «расшибалочку» режешься. Взрослые использовали черный ход для походов на помойку, а иногда и временного хранения там мусорных ведер с отходами: из-за этого на лестнице всегда отвратительно воняло.

Второй выход из кухни вел в довольно оригинальную ванную. Крохотная комнатка была практически полностью занята огромной, когда-то великолепной, но к тому времени доведенной до совершенно отчаянного состояния чугунной ванной на четырех массивных львиных ногах. В полуметре над ней были два окна во всю стену. Располагалось все это на обычном не очень высоком первом этаже, так что главной задачей моющихся, особенно женщин, было обеспечить минимум обзора снаружи.

Вода для ванной нагревалась газовой колонкой с душевой стойкой и довольно длинным краном. На кухне горячей воды не было. Часто приходилось греть воду на плите в каком-нибудь баке или тазу.

Состояние самой ванны не позволяло даже думать об использовании ее по прямому назначению, поэтому у каждой семьи имелся собственный тазик. Тазы эти были развешаны тут же по стенам, на гвоздях. Но детей все-таки старались купать сидя, потому рядом с тазами попадались и корыта, по количеству которых можно было судить о возрастном составе населения квартиры. Корыта использовали и для стирки. Туалетное мыло приносили из своей комнаты и по окончании процедур уносили обратно, хозяйственное же могли оставить даже намеренно, чтобы лишний раз не таскать. Все же военного дефицита уже не было.

В кухне еще могу отметить устройство вроде старинного естественного холодильника – нишу в стене с дверцами, полками и круглой дыркой на улицу. Деревянная пробка в этом отверстии была такой изобретательной формы, что, вращая ее, можно было зимой регулировать температуру в нише.

В нашей комнате нечто подобное устроили между рамами. Расстояние между ними было сантиметров тридцать. В двух боковых окнах эркера в это пространство установили по несколько полок и хранили там продукты.

Соседи. Профессор бегал за мной по коридору с зонтиком и пытался его ручкой подцепить велосипед

Следующую за нами комнату занимал Сакетти со своей женой – я про себя называл его «профессором», за почтенный возраст и манеру одеваться. Понятно, что мне тогда и первоклассники казались не очень молодыми, но этот выглядел как старик-звездочет из сказки. Он постоянно ходил в нелепой черной шелковой шапочке, разговаривал очень мало, тихо и недобро. Меня он не замечал, только однажды, лет в мои семь-восемь, вдруг, встретив в коридоре, очень сильно и больно схватил за руку, затащил к себе в комнату, что-то сунул в карман и молча вытолкнул обратно. Я даже испугаться не успел. А в кармане потом обнаружил старинное увеличительное стекло в бронзовой окантовке, с костяной ручкой и в кожаном футляре. Ценность для мальчишки в то время неимоверная. Мы и при помощи найденных на помойке осколков линз от очков умудрялись на солнце выжигать на заборах разные неприличные слова, а тут такой мощнейший прибор, мне все ребята тогда завидовали.

Дальше жили Прудниковы – они владели аж двумя комнатами. Правда, на шестерых, но им все равно завидовали. Прудников тоже был профессором, но уже настоящим, преподавал математику в МГУ. Вот он меня замечал постоянно. Стоило мне заняться самым невинным из моих развлечений – катанием на старом дребезжащем трехколесном велосипеде по коридору, – как он сразу же выскакивал с зонтиком и принимался гоняться за мной, стараясь загнутой ручкой этого зонтика поймать велосипед за заднюю ось.

Почему он просто не останавливал меня? Может, ему тоже эта игра нравилась. В комнате перед самым входом жила Стеша, жена Кузьмы. Сам Кузьма умер еще перед войной, но вдовой Стешу никто не называл. Только женой. Возможно, чтобы не терять последнюю связь времен, которую олицетворял покойный – Кузьма был в этом доме дворником еще при царском режиме. Он, судя по рассказам, был настоящий московский дворник, который не только размахивал метлой или лопатой, но и выполнял еще множество функций, делавших старый московский приличный доходный дом таковым. Запирал парадный вход на ночь, открывал припозднившимся жильцам, поздравлял хозяев со всеми большими праздниками, за что непременно получал в ответ рюмку водки и серебряный рубль – рядом с ней на подносе.

Жил он тогда в отдельной дворницкой с входом из подворотни. Эту комнатку без окон мне показывала сама Стеша: в ней хранились всякие метлы, лопаты и прочий профессиональный инструмент. В остальном вполне себе приличная комната, не сильно меньше нашей. Когда началось уплотнение, Кузьма перебрался в квартиру, но дворницкая так и оставалась за ним, как рабочее место.

Никакой официальной должности Стеша в доме не занимала. Я ее помню уже старухой: аккуратной, жилистой, с острым взглядом и без малейшего намека на дряхлость. Если в доме возникали какие-то хозяйственные проблемы, говорили: «надо посоветоваться с женой Кузьмы». Нашей семье Стеша помогала с уборкой или с продуктами. Ее нельзя было «нанять» или «послать на рынок», можно только попросить помочь. Происходило это так: «Стеша, если вы случайно свободны, не могли бы вы?..» Помощь эта, естественно, оплачивалась, но мягко и вскользь, как будто это была не плата работнику, а вид соседского обмена.

Наверное, на этом стоило бы закончить повествование о жильцах нашей квартиры. Но хочется вспомнить еще одну яркую сцену. Утром в коридоре у двери единственного туалета стоят трое. Профессор Сакетти, профессор Прудников и мой дед, член Союза художников. Они подошли практически одновременно, но туалет занят кем-то из дам, и мужчины ведут между собой неторопливую беседу. У каждого в одной руке собственный деревянный стульчак, во второй – газета, даже не всегда целиком. Наконец туалет освобождается, и только что степенно обсуждавшие высокое господа мгновенно начинают толкаться за право пройти первому – каждый, как выясняется, очень спешит.

А я в это время безмятежно гоняю по коридору на велосипеде, пользуясь тем, что Прудников с зонтиком в туалет не ходит.

Почти весь верхний этаж «Табакерки» – моя родная квартира

В 1987 году Олегу Табакову помещение в доме № 1а на улице Чаплыгина отдали под театр. Так вот, почти весь верхний этаж «Табакерки» – это и есть моя родная квартира. При всем уважении к Олегу Павловичу, я не имел никакого желания этот театр посещать. Однако какое-то время назад я себя превозмог – появилось ощущение, что могу не успеть. Я взял жену и дочку, купил билеты и пошел показать им свое первое в жизни жилье.

Нынешний главный вход в театр пробит через эркер одной из комнат Прудниковых. Сама же комната располагалась там, где сейчас находятся билетные кассы. А дальше – коридор, по которому я гонял на велосипеде. Левее – гардероб, занимающий площадь еще одной комнаты Прудниковых и комнаты Сакетти. А следующий – буфет. Это и есть комната, куда меня привезли из роддома.