Читать книгу Праведный - - Страница 7

Степан прислонился спиной к входной двери, прислушиваясь к каждому шороху за её тонким деревом. Замок щёлкнул с глухим, успокаивающим звуком окончательной блокировки. На лестничной клетке стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь жалобным мяуканьем соседского кота. Этажом выше разгорался скандал – приглушённые крики, грохот, чьё-то истеричное рыдание. Дождь яростно стучал по оконным стёклам, будто пытаясь проникнуть внутрь.

Брусника замер у двери, затаив дыхание, затем, достав казённый телефон, быстро набрал номер Староверцева.

– Говори, Брусника! Что случилось? – резко ответил старший.

– За нами гнались. Попали в аварию. Это «Фарма электрик». Мы на месте, где договаривались.

– Жди, я сейчас же приеду. – Димитрий бросил трубку. Степан немигающим взглядом посмотрел на чёрный экран телефона и провёл ладонью по лицу, смахивая невидимую грязь и адреналиновый пот.

В прихожей, окутанный сизым облаком от электропарилки, сидел Джонатан. Он уставился в одну точку на паркете, его плечи были ссутулены, а руки беспомощно и безвольно лежали на коленях. Весь путь от аэрометро они проделали в тягостном, давящем молчании. Степан медленно снял сапоги, ощущая, как мокрая кожа с неприятным чмоком отлипает от ног. Под подошвами жалобно заскрипели половицы, будто жалуясь на непрошеных гостей.

Брусника прошёлся по коридору, заглянул в каждую комнату, задержавшись в дверных проёмах, вглядываясь в очертания мебели, ища незнакомые тени. Кухня, столовая, гостиная, спальня, кабинет. Где-то в глубине мерно, как сердце этого старого жилища, тикали маятниковые часы. Степан закрыл все окна тяжёлыми портьерами, одна за другой, погружая комнаты в безопасный полумрак. Джонатан включил свет в прихожей – жёлтый, тусклый, – и завозился с ботинками.

– Чёртовы шнурки, – проскрипел журналист, и в его голосе прозвучала вся накопленная усталость и бессильная злость.

Брусника выглянул в коридор. Джонатан, бросив кожаную куртку на вешалку, стоял в носках на холодном полу, похожий на заблудившегося ребенка.

– Чья это хата?

– Староверцева, – коротко бросил Брусника, уже наполняя чайник водой, звон струи по металлу казался оглушительно громким в тишине квартиры.

– Недурно живут ваши следаки… Старый «спальник». Высокие потолки. Я всегда мечтал в таком районе осесть.

Брусника лишь молча пожал плечами, сосредоточенно глядя на закипающую воду, будто в пузырьках могла быть скрыта разгадка сегодняшнего кошмара.

– Крутой ты водила, я тебе скажу! – Джонатан внезапно оживился, зайдя в гостиную. Его нервная энергия искала выход. – Как ты в тот поворот вписался, у щита! Я, блин, чуть в штаны не наложил от страха!

Степан ничего не ответил, словно не слышал Джонатана. Он нашёл две глиняные кружки, пахнущие моющим средством, в посудомойке, а из шкафа достал пачку индийского чая. Щепотка скрученных листьев, шипение кипятка… Пар обжёг его брови. Молча протянул чашку Джонатану и тяжело опустился на стул у кухонного стола, обхватив свою кружку огромными ладонями.

– Мне бы чего-нибудь… покрепче, – поморщился журналист, смотря на чай, как на яд.

Брусника пожал плечами. Его взгляд был прикован к чашке, где в горячей воде медленно разворачивались, словно живые, тёмные листья.

– Эй, Брусника, чего ты такой тихий? Словно на похоронах. – Джонатан нервно рассмеялся, и смех его прозвучал неестественно и тревожно.

Степан лишь мотнул головой, отводя взгляд в сторону зашторенного окна.

– Да ладно тебе, расслабься! И не такое в жизни бывает! Я как-то, для статьи о бездомных на островах, два месяца спал на улице! Там, конечно, климат полегче, под пальмой можно и в коробке из-под холодильника жить. Но вот сами люди… Я бы этих тварей в Северную Америку сослал, там им самое место! – Он резко дёрнул мятую рубашку, обнажив живот. На смуглой коже зиял глубокий, багровый шрам. – Глянь! Толпой напали. – Журналист провёл пальцем по шраму, и его голос дрогнул от внезапно нахлынувших воспоминаний.

Брусника медленно поднял на него взгляд.

– Эти сукины дети по живому вырезали у меня «Хранителя»!

– А врач «Фарма электрик» за вами приехал? – тихо, но чётко спросил Степан.

– Чёрта с два! Для «Фармы» там слепая зона. Я пропал из их системы, ни геолокации, ни показаний. А обещаний-то было… Просто в определённый момент «Хранитель» вырубился, как из Евразийской зоны вылетел. Думал сдохну от этой дырки в пузе. Целый пузырь водки вылил на рану, как-то себя перевязал тряпками, затянул потуже. Горит же, блин, как в аду. Хорошо хоть прививки ставлю каждые десять лет. Хрен его знает, какую бы мог заразу подцепить.

Брусника медленно, почти ритуально, прихлёбывал чай, ощущая, как горьковатая жидкость согревает ледяной комок в груди. Джонатан тем временем распахнул дверцу холодильника, ослепительный белый свет вырвался в полумрак кухни.

– Ваш Староверцев, я смотрю, аскет. Шаром покати. Опа! Сыр! – Андриевский восторженно отломил кусок от сырной головы. – Будешь? – протянул он заветренный ломоть Степану, пальцы его были липкими и дрожали.

– Не голоден, – отрезал Брусника, даже не глядя на еду, его взгляд был прикован к тёмному квадрату окна за занавеской.

– А вот был у меня случай, – журналист принялся жестикулировать с набитым ртом, крошки сыра летели на пол, – в одном селе, Доброходово, местный глава подпольные бои устраивал. На ставках миллионы крутил! Я всю кухню этого «бизнеса» расписал. Бои-то липовые были! Глава заранее знал, в каком раунде кто «ляжет». После выхода статьи этого урода посадили, а ко мне пара «сюртуков» в гости нагрянула. Видимо, в доле были. Приставили мне к виску «пукалку»… Что, ни разу такого названия не слышал? Ну, ствол, ладно. Эй, хватит ржать! – Джонатан фыркнул, хотя Степан даже не улыбнулся, его лицо оставалось каменной маской. – Короче, грозились мне, выпендривались. А я-то их рожи запомнил! Потом в справочнике «Полиция в лицах» этих болванов отыскал и продолжение про Доброходово выпустил. Шедевр получился! Три уголовных дела возбудили!

Степан откинулся на стуле, чувствуя, как тяжёлая ткань мундира впивается в плечи. Он расстегнул тугой воротник, давая себе наконец глотнуть воздуха, и протёр ладонью влажный от напряжения лоб.

– Но один раз я думал – всё, капут, занавес. Слушай сюда, – Джонатан хлебнул чая и придвинулся к Бруснике вплотную, понизив голос до конспиративного шёпота. – Я кропал статью о строительстве нового района, «Восточные Луга». Туда должны были согнать сельских, чьи хозяйства шли под снос из-за расширения города. Ну, район как район. По проекту – обычное социальное жильё. Строительством занималась фирма из Афин. С пенька вскочила, а уже схватила госзаказ – четыре квартала «семиэтажек» по 150 квартир в каждой. Плюс вся инфраструктура: школа, детский сад, офис «Фарма электрик» и больница от «Медицины Евразии». До кучи – крытый аквапарк. Я ещё подумал: не очень-то это на расселение бедных селян похоже. И стал копать.

Он замолчал для драматического эффекта, заглядывая в глаза Бруснике, пытаясь поймать хоть какую-то реакцию в их неподвижной глади.

– Оказалось, что фирма эта афинская – дочка «Треста Забойного». Ага, того самого. А селянам в новом микрорайоне выделили всего ДВЕ квартиры. Сколько семей в две квартиры впихнёшь? Вот и я о чём. Остальное жильё выбросили на продажу. «Трест Забойного» воспользовался дыркой в законе о субсидировании. Там не было прописано, сколько именно переселенцев должны получить жильё. Забойный деньги от государства схомячил, на них район отгрохал и снова наварился на продаже. Я статью сдал. И тут начался ад.

Брусника непроизвольно наклонился вперёд, его мощный торс навис над столом, отбрасывая тяжёлую тень. Всё его внимание, вся его усталость и профессиональный интерес, были прикованы к Джонатану, словно к единственному источнику света в полутьме кухни.

– Когда афера вскрылась, закон-то быстренько подправили. Забойный вышел сухим из воды – у него все документы в ажуре, а закон, как ты знаешь, обратной силы не имеет. А вот мне прилетело по полной.

Джонатан замолк, его взгляд стал отсутствующим,устремлённым в какую-то внутреннюю пропасть.

– Началось со звонков. По ночам. В иннерком. В голове – шёпот, полный такой липкой, мерзостной угрозы. Про то, как будут убивать мою семью. Представляешь? Ты спишь, тебя будит этот проклятый щелчок в ухе, ты судорожно прижимаешь палец, пытаясь выдавить голос из собственного черепа, а там… такое, что даже повторить страшно. Я тут же отправил жену с дочкой на остров, к матери. Только проводил их, вернулся домой – в окно камень! Стекло посыпалось мелким дождём. Как меня осколками не посекло – не знаю. Выглядываю – а на улице двое стоят. Курят, в глаза мне смотрят, не скрываясь. Я им… ну, средний палец показал. Ночью – опять звонок. Опять кровавый «изврат». Я не выдержал. Пошёл в ванную, взял маникюрные ножницы и… выковырял этот чёртов чип иннеркома из уха. Боль адская, кровью всю раковину залил. Хорошо жена не видела…

Он тяжело дышал, потирая рукой то место за ухом, где когда-то был имплант, будто старая рана снова начала ныть.

– Утром выхожу на улицу, в редакцию поехать. Только ключи от «Владивостока» достал – и тут темнота. На голову – холщовый мешок, так затянули, что искры из глаз. Горло перехватило, в лёгкие ворвалась пыльная, затхлая ткань. Дышать нечем. Руки выламывают за спину, швыряют в какой-то фургон. Как в дешёвом боевике. Ботинки снимают. Чувствую под ногами холодный, рифлёный металл. А потом… звук такой, низкий, противный, из баллона. Шипение, от которого сводит зубы. И по ногам течёт что-то тёплое и вязкое. Понимаю – кирпичный клей! Он твердеет, сковывает кожу полимерным панцирем, мне не пошевелится. Я кричу. Мне по темечку чем-то тяжёлым стукнули. Удар, и мир погас.

Джонатан передернул плечами.

– Очухался не знаю когда, не понимаю где. Знаю только, что лежу на боку на чем-то твёрдом и пыльном. Сквозь мешок ничего не видно. Ногами пошевелить не могу. Клей застыл намертво. Руки уже все свело за спиной. Я попробовал перевернутся на спину. Так ноги стали чугунными гирями – мешают. Пить хочется, в рот словно песка насыпали. Я давай головой крутить, пытаюсь мешок стянуть о пол. Не получается. Замер. Слушаю что вокруг. Звук строительный, жужжат чем-то со всех сторон. Но где-то поодаль. Рядом никого вроде нет. И я начал орать: «Люди! Помогите!» Сквозь шум – как об стену горох.

Журналист затянулся электропарилкой и подтянул колено к подбородку.

– Стройка стихла – перерыв. Я уже сиплю, горло в клочья: «ПО-МО-ГИ-ТЕ!!!» Ору, головой верчу… И слышу – шаги. По бетону. Медленные, нерешительные. Хриплю: «Сюда! Сюда!» Надо мной: «Shit, man! Hold on!» Сорвали мешок. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Смотрю – островные! Нелегалы, с той же стройки. Развязали меня, на задницу усадили. Говорят, клей на ногах застыл, в больницу надо. Я их молю – карточку из заднего кармана брюк возьмите и такси вызовите до «Медицины Евразии». Островные- то хорошие мужики, до врача меня донесли на руках. Я им потом помог легализоваться, на стройку в Ново-Енисейск отправил.

Джонатан покрутил в руках остатки сыра, разминая их в липкую, жирную массу.

– В больнице… Врач посмотрел на мои ноги и холодно так говорит: «Только ампутация». Вот тут-то меня по-настоящему жуть проняла. Одно дело – тюк по голове или ножом в сердце и всё. А тут операция, протезирование, восстановление. Пожизненная кабала к системе. Я в отказ. Вызвали какого-то старого военного хирурга. Он ювелирно лазерным ножем работал часов пять. Запах палёной плоти до сих пор в носу стоит. Благо только ступни голыми были, если бы брюки с меня эти уроды стянули, ходил бы сейчас на двух железных палках, да намертво был бы привязан к «Фарма электрик».

Степан слушал, застыв с полуоткрытым ртом; казалось, он даже не дышит, впитывая каждое слово, каждую частицу чужой боли.

– Всё обошлось? – выдохнул рядовой, и в этом вопросе прозвучала неподдельная тревога.

– Обошлось? – журналист горько, беззвучно рассмеялся, проводя пальцами по запястьям, где угадывались две бледные, как призраки былых пут, полосы. – Ну, пара шрамов на щиколотках, да ногти на пальцах ног теперь постоянно врастают. При удалении клея их считай вырвали с мясом, а новые выросли кривыми. Но самое обидное – про меня в журнале Забойного вышла статья. Мол, я проигрался в каком-то задрипанном подпольном казино в Свободной экономической зоне и за то, что я отказался отдавать долг, меня наказали бандиты. Всё – сплошная ложь, от первой до последней строчки! Репутация моя тогда в щепки разлетелась. Жена ушла, предпочла поверить желтушным газетным строчкам, а не мне. Дочку отобрала, через суд!

– Как же так? Она же знала, хотя бы отчасти, почему на остров так спешно уезжает.

– Ну, как знала. Я её в свои дела не посвящал. Она и не спрашивала. Просто делала что ей велено. Я был чертовски плохим мужем. Да ещё, после жизни с бездомными алкоголь полюбил. Она терпела конечно. Но не долго. Статья в журнале Забойного дала ей отличный повод подать на развод. – Он замолк, и в тишине кухни его молчание было громче любого крика.

– Сожалею, что так произошло, – механически произнёс Брусника и сделал глоток холодного чая.

– А, да и хрен с ними со всеми. Я-то думал, этой статьёй о «Фарма электрик» смогу всё исправить – вернуть себе имя, подать апелляцию в суд, чтобы с дочкой хотя бы изредка видеться… – Джонатан задумчиво выдохнул густой пар от электропарилки, и облачко поплыло к потолку, медленно растворяясь, словно его последние надежды.– А теперь что? Прятаться по хатам следаков?

Степан растерянно, беспомощно, смотрел на журналиста, не в силах найти слов утешения, которых и не существовало.

– Давайте дождёмся Димитрия Владимировича. Тогда и решим, что делать.

– Ага, только своим «сюртукам» не говори ничего пока. Кто его знает, кого «Фарма» с ложечки кормит.

– Мне пока никто не звонил.

– Ну и хорошо. Видимо, на зелёного салагу из учебки всем наплевать.

Брусника мрачно нахмурил густые брови, в его глазах мелькнула тень обиды, но он промолчал.

– Но скоро свяжутся, я уверен. Я же на стольких камерах засветился, пока от «Фрезе» отрывался.

– Твою ж налево! Это ж сколько мне штрафов налетит! – Джонатан лихорадочно схватился за телефон, яркий экран осветил его напряжённое, искажённое жадностью и страхом лицо. Он проверил баланс банковского счета. – Триста рублей, как с куста! Сволочи! Ещё и административное взыскание за порчу городского имущества! Тысяча рублей! Да ёкарный бабай, похоже, придётся снова в траст Андриевских залезть, по старой памяти. – Он произнёс это с таким горьким цинизмом, что у Степана сжалось сердце.

Брусника лишь безнадёжно пожал плечами, подошёл к раковине и с отвращением выплеснул туда недопитый горький чай, будто пытаясь смыть и горечь во рту, и тяжесть этого дня.