Читать книгу Со слов очевидцев - - Страница 4

Когда они спустились вниз, дом будто стал теснее.

В столовой уже убрали, запах борща растворился, остались только чай, корица и тонкий шлейф табака, проникший с крыльца. Голоса переместились в гостиную – туда, где Сергей устроил импровизированную «студию».

Маша, заметив Анну у лестницы, махнула ей рукой:

– Мы тут… всех собрали. Почти. Осталось только объяснить, во что вы нас втянули.

Гостиная теперь выглядела иначе, чем час назад.

Кресла и стулья развернули полукругом к пустой стене, где стояла камера на штативе. На низком столике – бутылки с водой, кружки, тарелка с печеньем. Возле окна – ноутбук с открытой программой записи: зелёные полоски уровня звука бегали, реагируя на каждый шорох.

Сергей хлопнул в ладони, привлекая внимание:

– Итак, товарищи свидетели прошлого и герои настоящего! – Он говорил слишком громко, слишком бодро – Анна уже научилась слышать, когда за этим тоном прячется нервозность. – Официальный старт нашего маленького эксперимента.

Все устроились кое-как.

Павел – на стуле у стены, откуда видно и комнату, и дверь. Тимур – поодаль, вытянув ноги, руки в карманах. Кирилл развалился в кресле, закинув ногу на ногу; гитара стояла в углу, как собака, которую на время выставили из комнаты. Вера села прямо, почти по линейке, сложив ладони на колене. Лена расположилась ближе к ноутбуку, словно хотела контролировать технику. Ирина заняла край дивана, словно готовая в любой момент вскочить на помощь.

Софья Петровна не села: она стояла у дверного проёма, опершись плечом о косяк, и молча наблюдала. Как хозяйка театра, которая пустила чужую труппу на свой старый реквизит.

– Для начала, – продолжил Сергей, – технические моменты. Завтра мы будем записывать с вами индивидуальные интервью. Один на один, максимум – я, оператор и Анна.

Он показал рукой на камеру.

– Формат простой: вы рассказываете, как помните тот вечер в "Эспрессо". До выстрела, момент выстрела, что было потом. Мы не заставляем вас отвечать на «неудобные вопросы», но… – он развёл руками, – чем честнее, тем интереснее получится фильм.

Павел скептически фыркнул:

– Фильм получится и без нашей честности. Вы же монтажом всё дорисуете.

– Монтажом дорисовать можно только то, что есть на плёнке, – возразил Сергей. – Мы не делаем художественную постановку, это не криминальное шоу из девяностых. Это документальный проект.

– Документальный проект, который уже получил грант, – сухо добавила Лена. – Я видела новости. То есть у вас есть обязательства перед каналом.

Она подняла взгляд на него:

– И, вероятно, перед теми, кто до сих пор не в восторге от того, что вы решили копать.

Сергей опустил глаза на стопку листов в руках – договоры, согласия на съёмку.

– Я никого не заставляю говорить то, чего вы не хотите, Лена, – сказал он спокойнее. – Именно поэтому у нас есть бумаги.

Он раздал каждому по три листа.

– Согласие на участие в проекте, согласие на обработку данных и ещё одна маленькая радость – пункт о том, что вы можете отказать в ответе на любой вопрос, который сочтёте слишком личным. Но тогда я имею право это зафиксировать в кадре. Чисто как факт.

– Иными словами, – вежливо уточнила Вера, пробегая глазами по тексту, – мы имеем право молчать, но зритель увидит, что мы молчим. Очень гуманно.

– Это честно, – вмешалась Анна. – Лучше, чем когда ваш отказ вырезают и вставляют закадровый голос, который говорит за вас.

Ирина смяла край листа пальцами:

– А это всё… – она поискала слова, – это не повлияет… ну… официально?

Она подняла тревожные глаза на Анну.

– Я имею в виду… если мы что-то вспомним по-другому. Или скажем не так, как десять лет назад.

Сергей уже вдохнул, чтобы ответить, но Анна опередила.

– Официально это не допрос, – сказала она. – Вы не являетесь подозреваемыми и не даёте свидетельских показаний в юридическом смысле. Вы рассказываете о пережитом опыте.

Она выдержала паузу, чтобы каждое слово успело дойти.

– С точки зрения науки о памяти нормально, что спустя десять лет вы что-то вспомните иначе. Ненормально было бы, если бы вы повторяли каждую деталь слово в слово. Это как раз вызвало бы вопросы.

Павел прищурился:

– У кого?

– У меня, – спокойно ответила Анна. – У тех, кто понимает, что такое живая память.

Тимур поднял руку, как в школе:

– А если я тогда соврал, чтобы мне меньше досталось, а теперь скажу правду? – спросил он почти легко. – Это у вас как классифицируется? Как прозрение или как расстройство личности?

– Как позднее осмысление травматического опыта, – ответила Анна таким тоном, будто читает лекцию. – Иногда правда приходит не потому, что человек «стал лучше». А потому что ему больше невыгодно держаться за старую версию.

Она улыбнулась краем губ:

– Психологи редко пользуются словами «прозрение» и «соврал», если честно. Нам удобнее говорить о мотивации и защите.

– Нам, – тихо повторил Павел, – иногда удобнее говорить протоколами.

Кирилл, который до этого лениво вертел в пальцах ручку, неожиданно оживился:

– Подождите, – сказал он. – То есть я могу, грубо говоря, сказать, что тогда был… ну, не совсем трезв, и половину видел как через аквариум – и вы не скажете, что я плохой свидетель?

– Я скажу, что вы честный свидетель, – поправила Анна. – Плохой – это тот, кто притворяется, что помнит всё идеально.

– Тогда я уже этот фильм люблю, – удовлетворённо заключил Кирилл.

Вера подняла руку, будто просилась отвечать на экзамене:

– А вопрос по конфиденциальности, – начала она. – Нас узнают? То есть коллеги, начальство…

Она запнулась, подбирая слова аккуратно, так же, как она, вероятно, подбирала формулировки в отчётах.

– Я не скрываю, что была свидетельницей, но я не хочу, чтобы моя нынешняя работа ассоциировалась с каким-то криминальным делом десятилетней давности.

Сергей чуть смягчил голос:

– Мы можем частично изменить личные данные в титрах, – сказал он. – Но лица от вас никуда не денутся. Это же не анимация.

Он посмотрел на неё внимательнее:

– Но мы можем обсудить, как именно вас представить. Вы – бухгалтер, правильно? Я не буду вывешивать ваш нынешний логотип на табло.

– И на том спасибо, – тихо сказала Вера.

Лена отложила бумажки, сложив их ровно.

– Меня больше интересует, – сказала она, – будете ли вы обращаться к следствию повторно, если вдруг «всплывут новые обстоятельства».

Она чуть повела подбородком в сторону Анны:

– Раз уж у нас здесь не только телевизионщик, но и консультант.

– Если всплывут обстоятельства, которые прямо указывают на совершённое преступление и на конкретное лицо, – Анна ответила без обтекаемых формулировок, – у нас у всех возникает не только моральный, но и юридический вопрос.

Она перевела взгляд по кругу:

– Но я напоминаю: мы не ведём следствие. Мы работаем с тем, как вы проживаете прошлое сегодня. Это не подменяет работу полиции.

– То есть если кто-то вдруг признается, – не удержался Кирилл, – вы просто скажете: «А теперь проживите это экологично»?

– Для начала я попрошу его выключить микрофон, – серьёзно ответила Анна.

Кто-то тихо хмыкнул. Напряжение, висевшее в комнате, чуть сдвинулось – как шторка, которую приоткрыли на сантиметр.

Сергей сделал шаг вперёд:

– Смотрите, – сказал он. – Я понимаю, что вы нервничаете. Это нормально. Но я не враг вам. Мы не делаем передачу «Найди у себя дома убийцу».

Он поставил ладонь себе на грудь:

– Мне важно показать, что такое память свидетелей. Как меняется восприятие событий, как на это влияет страх, давление, шум, алкоголь, всё что угодно. У нас не будет голливудского ответа «вот он, злодей». Возможно, у нас вообще не будет ответа.

Он на секунду замолчал, потом добавил:

– Хотя… было бы красиво, да?

– Красиво и опасно, – сухо заметил Павел.

За окном что-то ударило – не громко, но ощущаемо. Все одновременно повернули головы к окну. Ветер шевельнул ветви деревьев, темнота за стеклом стала плотнее.

– Снег пошёл сильнее, – прокомментировала Софья. – К ночи поддаст. Дорогу переметёт, связь начнёт глючить.

Она посмотрела на Сергея.

– Ты как всегда выбрал идеальное время для того, чтобы запирать людей в доме с их демонами.

– Я никого не запираю, – возразил он, но прозвучало это не слишком убедительно.

Будто подтверждая её слова, телефон Маши пискнул – и тут же она раздражённо выдохнула:

– Сеть опять пропала. Интернет еле тянет. Если что, онлайн-трансляцию судного дня не выйдет провести.

– Ну и слава богу, – пробормотала Ирина. – Одного фильма хватит.

Сергей посмотрел на часы.

– Ладно, – сказал он. – На сегодня с официальной частью всё. Заполните бумаги, отдайте Маше, она разложит по папочкам. Завтра начнём с индивидуальных бесед.

Он кивнул на Анну:

– Я думаю, будет правильно, если Анна начнёт с кого-то, кто готов говорить больше других. Добровольцы?

Повисла неловкая пауза.

Все почему-то синхронно посмотрели не друг на друга, а на пол, на бумаги, на кружки.

Первой подняла руку Ирина – дрогнувшими пальцами:

– Я, – сказала она. – Мне всё равно от этого не спрятаться. Лучше… ну… сразу.

– Принято, – кивнула Анна. – Утром, после завтрака.

– Я после, – довольно быстро добавил Кирилл, будто боялся дать себе время передумать. – Чем раньше я это всё выговорю, тем меньше буду сочинять в голове песни об этом.

– Я поставлю вас вторым в списке, – записала Маша в блокнот. – Остальных распределим по ходу дела.

Постепенно полукруг начал рассыпаться. Кто-то поднялся за чаем, кто-то вышел покурить, кто-то остался сидеть, делая вид, что дочитывает текст соглашения.

Софья Петровна обвела всех взглядом:

– Помните, – сказала она негромко, но так, что её услышали в каждом углу комнаты. – Дом – место, где все всё слышат. Даже если делают вид, что заняты своим.

Она посмотрела на Анну:

– Особенно, если в доме есть психолог.

––

Когда Анна оказалась на кухне, там уже суетились две фигуры – Маша и Ирина.

Маша ставила на плиту чайник, Ирина мыла чашки, делая это слишком быстро, как будто физический труд может затопить тревогу.

– Хотите чаю? – спросила Маша, заметив Анну в дверях.

– Если ещё осталось, что не ушло на телевизионщиков, – кивнула Анна.

– На телевизионщиков уходит только кофе, – вздохнула Маша. – Чай – для тех, кто ещё способен спать.

Ирина нервно усмехнулась, но смех тут же оборвался. Она опустила взгляд в раковину, но через пару секунд всё-таки повернулась к Анне:

– А правда, что… – начала она и тут же запуталась, – что если человек много раз рассказывает одну и ту же историю, он начинает в неё верить?

– Правда, – ответила Анна. – И это не всегда плохо. Иногда это единственный способ не сойти с ума.

Ирина выключила воду, вытерла руки о полотенце.

– Я… – она посмотрела в окно, где тёмные ветви царапали стекло, – я иногда думаю, что если бы я тогда просто сказала всё, как было, то… может быть…

Она прикусила губу, сглотнула.

– Одного человека уже не вернуть, да? А других… я же не знала, что это всё так… – она махнула рукой в сторону гостиной, где ещё слышались голоса.

Анна не задавала уточняющих вопросов. В такие моменты достаточно оставить пространство, чтобы слова сами доползли до края.

– Вы тогда сказали так, как могли сказать в тот момент, – мягко произнесла она. – Человек в шоке редко говорит «идеальную» правду. Он говорит так, как позволяет страх, вина и то, кто стоит напротив в форме.

Ирина криво улыбнулась:

– В форме там стоял только один человек, – сказала она. – А вот кто стоял без формы, но с… – она запнулась, – с влиянием, – это ещё вопрос.

Анна отметила это себе.

– Завтра вы всё равно будете рассказывать, – тихо сказала она. – Можно начать с того, что вы рассказывали десять лет назад. А потом – с того, что вы думаете сейчас. Я не буду вас ломать об стену, Ирина. Мне неинтересно вытаскивать признания силой. Мне интереснее понять, как вы живёте с этим.

Ирина уткнулась взглядом в чашки.

– Я живу… – выдохнула она. – Встаю, иду на работу, ругаю повара, если пересолил суп. Иногда ночью просыпаюсь от хлопка двери, и у меня сердце в горле.

Она подняла глаза на Анну:

– Это считается? Как жизнь?

– Считается, – ответила Анна. – Вы же сейчас здесь.

Ирина кивнула, словно ей дали хоть какой-то зачёт.

Маша молча поставила перед ними кружки с чаем. Свет от лампы падал сверху, делая тени под глазами глубже.

– Сергей иногда… – начала она и запнулась, глядя в сторону. – Иногда слишком верит в то, что свет вылечит всё. Что если что-то показать в кадре, оно перестанет быть страшным. А я…

– А вы? – тихо спросила Анна.

– А я живу в доме, где стены тонкие, – сказала Маша. – Я знаю, что не всё, что сказано вслух, делает легче. Иногда, наоборот.

Анна взглянула на неё внимательнее.

– Вы боитесь за него? – спросила она.

Маша пожала плечами:

– Я боюсь, что он опять влез туда, куда не надо. – Она усмехнулась безрадостно. – Он же не просто так выбрал дело, где семь свидетелей и ни одного убийцы. Ему нравятся истории, в которых можно быть тем, кто вытащит правду.

Она опустила голос:

– А люди, у которых есть, что терять, очень не любят, когда кто-то рядом начинает вытаскивать что-то на свет. Особенно под камеру.

Анна вспомнила реплику Лены про гранты, вопрос Веры о начальстве, жёсткий взгляд Павла, аккуратный протокол Андрея.

И поняла, что на самом деле боится больше за всех сразу.

––

Ночью дом изменился.

После разговоров, чая, лязга посуды, чьих-то шагов по коридору наступила та особенная тишина, которая кажется не тишиной, а ожиданием. Как будто дом задержал дыхание вместе с людьми.

Анне выделили маленькую комнату на втором этаже – узкая кровать, тумбочка, торшер, занавески в мелкий цветочек. Окно выходило в сторону леса. В темноте ветви казались чёрными пальцами, упирающимися в стекло.

Она легла, но сон не приходил. В голове крутились обрывки фраз:

«как всегда сел там же»

«я тогда был в туалете»

«пора заканчивать с этим делом»

«как будто два хлопка»

Дом скрипнул. Где-то хлопнула дверь – не громко, но чётко. Анна взглянула на экран телефона: почти полночь. Связь по-прежнему ловила через раз; маленький значок сети то пропадал, то появлялся.

Она уже было повернулась на другой бок, когда снова услышала шаги. Тяжёлые, уверенные, по коридору. Дверь в конце – та, за которой Сергей устроил свой «штаб» – тихо щёлкнула.

Потом – голоса. Приглушённые, слишком глухие, чтобы разобрать слова, но достаточно напряжённые, чтобы почувствовать интонацию. Один голос – Сергея, узнаваемый по хрипотце. Второй…

Анна напрягла слух. Что-то в этом тембре показалось знакомым. Возможно, Павел. Возможно, Андрей. Оба умели говорить тихо и настойчиво.

Голоса поднялись на полтона, потом снова стихли. Дверь щёлкнула ещё раз. Шаги – один человек уходит, другой остаётся.

Она уже хотела встать, открыть дверь и выглянуть в коридор – не из любопытства, а из профессиональной настороженности. Но в итоге только сжала пальцы на одеяле.

«Я здесь как эксперт, а не как ночной патруль», – напомнила она себе.

Шаги удалились вниз по лестнице. Через несколько минут послышался слабый шум внизу – то ли открылась наружная дверь, то ли сработала вентиляция в подвале. Дом опять вздохнул.

Анна закрыла глаза.

Завтра она начнёт с Ирины. Потом будет Кирилл. Потом остальные.

Семь человек, семь версий. Дом, где все всё слышат – и где за стенами всё равно кто-то будет говорить шёпотом.

За окном ветер усилился. Где-то далеко глухо ворчал гром – как напоминание о том, что настоящая гроза ещё только идёт к этому дому.