Читать книгу Ищейка без прошлого. Голубая яма - - Страница 2

Солнце в Заовражье было особенное – незлое, но безучастное. Оно не грело, а лишь подсвечивало унылую ноябрьскую реальность: голые вётлы, пожухлую траву на покосившихся заборах, серое небо, прилипшее к самым макушкам сосен. Воздух пах дымом из печных труб, прелыми листьями и вечной сыростью от ближнего карьера.

Ратмир Дроздов шёл по границе своего участка неторопливой, размеренной походкой фермера. В руках – не автомат, а секатор. Не для дела, просто чтобы руки не пустовали. Ветхий кирпичный дом позади него молчал глухими, запылёнными окнами. Сарай с просевшей крышей стоял боком, будто отворачиваясь от мира.

Он делал это каждое утро. Обход. Ритуал. Попытка вбить в подкорку новые маршруты, новые ориентиры. Тут – яблоня. Там – столб с обрывком провода. За плетнём начинается ничейный пустырь, поросший бурьяном и ржавым металлоломом.

Мозг послушно фиксировал. Но где-то глубже, в тёмных, недоступных закоулках памяти, шевелилось иное чутьё. Что-то, что автоматически оценивало местность с других позиций: укрытия, сектора обстрела, пути отхода.

Ратмир остановился, прикрыл глаза. Вдох. Выдох. Доктор в военном госпитале говорил: «Вам нужно заново научиться жить в тишине, Александрыч. Ваша война кончилась». Он почти поверил. Почти.

Открыв глаза, он заметил сломанную ветку на молодой сосне у забора. Слом был свежий, белая древесина ярко выделялась на фоне серой коры. Ветка висела в неестественном положении – её не ураганом вывернуло, её отодвинули. Аккуратно, чтобы пройти.

Ратмир замер, не меняя позы. Взгляд скользнул по пустырю. Камень, лежавший у края старой колеи, был сдвинут на несколько сантиметров. На нём не было мха с той стороны, которая теперь смотрела вверх.

Следы. Профессионального наблюдения. Не охотника – те топчутся громко, пахнут махоркой и собаками. Эти были тихими, как тени. И приходили не раз.

Тихая волна ярости, холодной и острой, подкатила к горлу. Он её подавил. Загнал глубоко внутрь, туда, где копилось всё остальное: обрывки ночных кошмаров, невнятное чувство потери и постоянный, фоновый гул тревоги. Он повернулся и пошёл дальше, к калитке, ведущей на деревенскую улицу.

У калитки его поджидал Виктор, известный на всю округу как Витька-Правдолюб. Он сидел на обледеневшем колодце, кутаясь в прожжённую ватную куртку, и сосредоточенно тянул из горлышка пластиковой бутылки что-то мутное. Увидел Ратмира, хмыкнул.

– Опасаешь границы, хозяин? – просипел Витька. Голос у него был проржавевший, как эта калитка. – Зря. От супостата забор не спасёт.

– С добрым утром, Виктор, – нейтрально отозвался Ратмир, делая вид, что проверяет замок.

– Какое уж тут доброе, – Витька махнул рукой в сторону леса за околицей. – Опять они, стервецы, по ночам шляются. Землю топчут.

– Кто «они»?

– Охотнички чёрные, – Витька таинственно понизил голос, хотя вокруг кроме них ни души не было. – Не по кабану, не по зайцу. Без собак, без фонарей. Как тени. Я, бывало, с похмелья ночью у сарая курю – вижу. Идут бесшумно. И не в лес, а вдоль опушек, к «Яме» голубой да к тем развалинам старым.

Ратмир перестал возиться с замком.

– Может, грибники?

Витька фыркнул так, что чуть не упал с колодца.

– В ноябре? Грибы у них в голове. Нет, Александрыч… – Он наклонился ближе, и Ратмир почувствовал тяжёлый запах перегара и немытого тела. – Они не по зверю ходят. По людям. Чую.

В этой пьяной чуйке было столько искренней, животной уверенности, что по спине Ратмира пробежали мурашки. Не страх. Узнавание. Его собственные, затоптанные инстинкты пронзительно взвыли в унисон с этим бредом пьяницы.

Витька вдруг посмотрел на него не пьяными, а какими-то удивительно ясными, тоскливыми глазами.

– Я ведь тоже служил, Александрыч. В Афгане. Знаю, как пахнет чужая засада. Ты тут один, как перст. И пахнет от тебя… одной бедой. От греха подальше.

– И чего им в развалинах нужно? – спросил Ратмир, стараясь, чтобы голос звучал просто из любопытства, игнорируя последнюю фразу.

– А хрен их знает, – Витька отхлебнул из бутылки, сморщился, и взгляд снова стал мутным. – Место проклятое. Ещё при советах там что-то секретное копали. Потом бросили. А нынче… – Он оглянулся и прошептал так тихо, что Ратмир прочитал слова по губам больше, чем услышал: – Говорят, Волков там свой склад новых делишек держит. Не легальный. Того… что со старых армейских складов списывают.

Полковник Волков. «Хозяин» района. Ратмир видел его однажды на сельском сходе – грузный, с лицом каменного идола, в дорогой дублёнке поверх камуфляжной формы. Смотрел на всех свысока, как на подчинённых.

– Спасибо, что предупредил, Виктор, – Ратмир кивнул и потянулся к калитке, давая понять, что разговор окончен.

– Да не за что, – Витька отмахнулся, уже теряя интерес. – Ты только не суйся, слышь? Кто не суётся – тот долго живёт. А ты, я гляжу, из любопытных.

Ратмир вышел на улицу, оставив пьяницу на колодце. Слова «чёрные охотники» и «не по зверю» отдавались в его висках назойливым эхом. Он поднял голову, вгляделся в серое небо, в голые ветви деревьев. Покой Заовражья был обманчив. Под тонкой коркой обыденности здесь что-то гнило. Что-то, что оставляло свежие следы у его забора и бродило по ночам у старых развалин.

И он, Ратмир Дроздов, бывший майор с провальной операцией в прошлом и дырой в памяти вместо биографии, почему-то оказался в самой гуще этого тихого гниения. Не случайно.

Он повернулся и медленно пошёл обратно к дому. Секатор в его руке вдруг показался смехотворно беспомощной игрушкой. Инструмент садовника в руках палача. Или наоборот? Он сжал рукоять, и сухожилия на тыльной стороне ладони выступили белыми верёвками. Тело помнило другой вес, другую балансировку. Вес «Стечкина» с глушителем.

Рука сама потянулась к пояснице, к тому месту, где раньше лежала кобура. Нащупала только толстую ткань рабочей куртки

В доме было тихо и пусто. Тишина снова обволакивала его, но теперь она не была мирной. Она была настороженной, выжидающей. Как перед выстрелом.

Он подошёл к окну, выходящему на ту самую сосну со сломанной веткой. И простоял так долго, не двигаясь, глядя в серый день глазами человека, который смотрит на мир в одиночку, хотя смутно чувствует, что когда-то смотрел на него в четыре глаза. Он забыл почти всё, кроме одного – как ждать приближающейся бури.