Читать книгу Лефортовский парк - - Страница 4

Я вызвал медсестру, попросил «сонную» таблетку.

– Очень сильная, – сказала она, – но Вам разрешили.

«С чего бы это», – подумал я…

Таблетка подействовала быстро, и я оказался в светлом и чистом мире. Засыпая, успел заглянуть в своё прошлое, где впервые увидел смерть.

…Наша больничная палата была на шестерых. Я в ней оказался единственным подростком, учившимся в девятом классе. Напротив меня лежал седой и в возрасте, но ещё крепкий и довольно приятный мужчина. Он поднял правую руку вверх, держа в ней ампулу:

– Вот, – произнёс он, – это цепорин, новейший антибиотик. Достали с огромным трудом. Он меня спасёт.

Потом к разговору присоединился другой, тоже возрастной:

– А вот я от давления вылечил себя сам. Я – водитель-дальнобойщик. Однажды в рейсе меня на постое познакомили со старухой, которая как-то сразу почувствовала, что я не совсем здоров. Она долго над чем-то колдовала, потом дала мне трав и сказала настоять на спирту. Я так и сделал и, воткнув бутылку между сиденьями в грузовике, стал принимать из неё по глотку. Дело было праведное для меня, а потому я глотал и ничего не боялся, крутя баранку. Через год на приёме у врача мне сказали, что давление у меня, как у молодого.

– Ну, травы мне понятны, – сказала врач, – но спирт?!

– Я понял, что терапия наша не в дугу. Идите в народ.

– Тогда чего ты в больничку припёрся? – подколол его «цепориновый».

– Да… геморрой у меня нещадно прёт. Говорят: бросай баранку.

Когда после операции я проснулся в палате, мне сказали, что мужика-водителя больше нет. Сказали так обыденно, просто, как будто сообщили, что окорочков в магазин не завезли. Привыкший, видать, народец! Получается, что каждый из них, глядя в будущее, готовился к своему отплытию и не роптал – «на всё, мол, воля Божия».

Я задумался, а потом произнёс:

– Он что, от геморра дуба дал?

– Да нет, – ответили лежальцы, – тромб оторвался.

Тогда впервые до меня дошло, что как рождение, так и смерть – обычное дело. Я, пацан, вдруг произнёс вслух: «Господи, помоги». Сказал так же, как они, просто и без разочарования, понимая, что располагает только Бог. В тот день из нашей палаты больше никто не умер, но никто и не выписался.

Утро. Я открыл глаза и взглянул в окно. На меня смотрело солнце и улыбалось. Потом оно подмигнуло мне и спряталось. На него налетела тучка. По отливу застучал дождь. Я ещё подумал: «Как же всё красиво!»

В палату вошла медсестра. Халатик у неё был короток, а волосы длинные и падали из-под платочка на грудь.

– Настоящая казачка, – сказанул я вслух.

– Ты мне не подойдёшь, – ответила она и добавила: – За таких, как ты, сажают.

Она дала мне градусник и пошла к другим. Перед «цепориновым» застыла, а потом сорвалась вон из палаты.

«Цепоринового» унесли, а медсестра тихо, вся в слезах, произнесла:

– Прокапать не успели.

Так я усвоил ещё одну мудрость, что делать надо всё вовремя и сразу. Потом долго пытался взять это за правило, но, увы, не всегда получалось.

В палате нас осталось четверо. Находиться в ней казалось уже страшновато, и я вышел в коридор. Увидел медсестру и понял, что она была мне подарком в этом ужасе непонятных смертей.

Медсестра сидела за столом. Халат на ней задрался, давая мне возможность созерцать её голые ноги и белые трусики. Что со мной случилось, не знаю, но я остолбенел и смотрел, смотрел…

Она это заметила, улыбнулась, повернулась ко мне лицом и, широко расставив ноги, позвала к себе, одновременно расстёгивая на груди халат. Лифчика на ней не было, и я увидел красивую грудь с огромными торчащими в потолок сосками на тёмно-коричневых кругах.

А я всё смотрел… Тогда она встала, взяла меня за руку и увела в сестринскую. Там открыла большой молочный бидон, куда, как я понял, сливали спирт, зачерпнула из него и дала мне выпить. С первых глотков внутри у меня всё загорелось, и я сильно закашлялся.

Медсестра изучала меня, как пантера, готовящаяся к броску. Через минуту я стоял перед ней голый. Последнее, что мне запомнилось, – как она опустилась передо мной на колени.

Утром следующего дня я проснулся под одеялом и понял, что по-прежнему нахожусь в сестринской. Медсестры не было. Я оделся и вышел.

Она, как и вчера, сидела за столом.

Из палаты напротив раздавались звуки тяжёлого дыхания. Любопытство взяло верх, и я в неё зашёл. Справа лежал новенький: большой, толстый человек, весь жёлтый. Он издавал ужасные звуки.

Видеть и слышать это было невозможно. Я пулей метнулся к медсестре и молча, с ужасом в глазах, вопросительно посмотрел на неё.

– Ах, этот, – поняла она. – Цирроз. Не жилец.

Вечером я оказался свидетелем выноса тела. «Третий за два дня», – подумал я.

Люди исчезали из жизни, как мгновения.

Я посмотрел на сестричку. Улыбнувшись, она сказала:

– Ну, ты дал вчера, теперь я твоя, и дядьке передай привет. Стоп. Лучше не надо, точно убьёт. Или такое сотворит, что мне хана придёт. Это он меня сюда устроил. Велел приглядывать за тобой.

Именно об этом я почему-то сразу забыл. Поцеловав сестричку, я одновременно дал себе слово долго оставаться молодым. Молодость не должна заканчиваться. Остановить её может только смерть.

Надо же было забраться в Ессентуки, чтобы попасть в больницу. Судьба… Родители отправили меня на перевоспитание к дядькам, один из них был умён, хитёр и подл, как Эйзенхауэр, другой же, недолго думая, сразу бил в челюсть, благо что его «похоронное бюро» было переполнено заказами. Перспективка… И всё это потому, что в последнее время в Москве я отмечался не с лучшей стороны. А кто скажет в наш век, что хорошо и что плохо?