Читать книгу Энтропийный долг - - Страница 2

Сколково, Международный центр вакуумной физики Март 2047 года

Аудитория пахла кофе и честолюбием.

Элина Закирова стояла у интерактивной доски, наблюдая, как двадцать три пары глаз следят за её рукой. Молодые учёные – аспиранты и постдоки со всего мира, прошедшие жёсткий отбор на весеннюю школу МЦВФ. Лучшие из лучших, как любил говорить ректор на торжественных мероприятиях. Элина предпочитала думать о них иначе: достаточно умные, чтобы задавать правильные вопросы, и достаточно молодые, чтобы не бояться неправильных ответов.

– Итак, – она провела пальцем по экрану, вызывая трёхмерную модель вакуумного экстрактора, – кто из вас может объяснить мне, почему эта штука работает?

Модель медленно вращалась в воздухе – сложная конструкция из сверхпроводящих контуров и метаматериальных решёток, похожая на застывший взрыв из хромированных спагетти. Элина помнила времена, когда первые прототипы занимали целые здания. Теперь бытовые ВЭ-модули умещались в ладони.

Руку поднял высокий парень из Бангалора – Раджеш, кажется, или Ракеш, она вечно путала. Отличник, судя по досье, но с характерной манерой отвечать так, будто цитирует учебник.

– Эффект Казимира, профессор Закирова. Асимметричные граничные условия создают разность давления виртуальных частиц, что позволяет извлекать энергию из квантовых флуктуаций вакуума.

– Это то, что написано в учебниках, – Элина кивнула. – А теперь скажите мне, что не так с этим объяснением.

Тишина. Молодые учёные переглядывались, пытаясь понять, не ловушка ли это.

– Профессор, – осторожно начала девушка из Кейптауна, Амахле, – вы хотите сказать, что официальное объяснение неверно?

– Я хочу сказать, что оно неполно. – Элина взяла маркер и начала рисовать в воздухе, оставляя светящиеся линии. – Смотрите. Стандартная модель предсказывает определённый выход энергии при заданных параметрах экстрактора. Мы можем рассчитать его с точностью до двенадцатого знака после запятой. И знаете что?

Она сделала паузу, позволяя напряжению повиснуть в воздухе.

– Расчёты не сходятся.

Раджеш – или Ракеш – нахмурился:

– Но все эксперименты подтверждают теорию. ВЭ-технология работает именно так, как предсказано.

– Почти так. – Элина вызвала на доску график. – Вот данные за последние десять лет со всех промышленных экстракторов мира. Более восьмисот миллионов измерений. И вот теоретическая кривая.

Графики наложились друг на друга – почти идеально.

– Они совпадают, – сказал кто-то из задних рядов.

– Масштабируйте, – Элина сделала жест расширения. – Ещё. Ещё.

Когда увеличение достигло предела разрешения, стало видно: линии не совпадали. Экспериментальная кривая шла чуть выше теоретической – на величину, едва различимую глазом.

– Это же в пределах погрешности измерений, – возразила Амахле.

– Было бы, если бы погрешность была случайной. Но она систематическая. Экстракторы стабильно выдают на ноль целых ноль-ноль-ноль-ноль-семь процента больше энергии, чем должны по теории. Каждый. Всегда. Везде.

Элина обвела аудиторию взглядом. Некоторые начинали понимать.

– В физике не бывает бесплатных обедов, – продолжила она. – Энергия не возникает из ниоткуда. Если мы получаем больше, чем рассчитывали, значит, мы чего-то не учли. Либо наша теория неполна, либо… – она замялась, подбирая слова, – либо энергия берётся откуда-то, о чём мы не знаем.

– Вы предполагаете неизвестный источник? – Раджеш подался вперёд. – Новую физику?

– Я ничего не предполагаю. Я констатирую факт: есть расхождение, которое мы не можем объяснить. В науке такие вещи называются… – она улыбнулась уголком рта, – …возможностями.

Семинар продолжился. Элина водила студентов по лабиринтам квантовой электродинамики, показывала, где теория спотыкается о реальность, где уравнения начинают врать. Она любила эту часть работы – момент, когда в глазах молодых учёных вспыхивало понимание того, что мир устроен сложнее, чем им казалось.

К концу второго часа она охрипла, а половина аудитории перешла от восторга к растерянности.

– На сегодня достаточно, – Элина выключила доску. – Завтра мы рассмотрим возможные объяснения остатка. Их, к слову, двадцать три – я насчитала. И все, кроме одного, противоречат либо эксперименту, либо здравому смыслу.

– А двадцать третье? – спросила Амахле.

– Двадцать третье противоречит моему спокойному сну. Поэтому я его не люблю, но исключить не могу.

Студенты засмеялись, принимая это за шутку. Элина не стала их разубеждать.

Кабинет Элины располагался на седьмом этаже главного корпуса МЦВФ – здания, которое архитекторы проектировали как «овеществлённую идею научного прогресса», а сотрудники называли «стеклянным огурцом». Из панорамного окна открывался вид на территорию Сколково: аккуратные газоны, велодорожки, корпуса институтов, похожие на выросшие из земли кристаллы.

Двадцать лет назад здесь были поля и перелески. Теперь – научный город с населением в сорок тысяч человек, один из крупнейших исследовательских хабов мира. После того как Россия сделала ключевой вклад в теоретическую базу ВЭ-технологии, инвестиции потекли рекой. Элина помнила, как приезжала сюда аспиранткой – тогда главный корпус только строился, а вместо велодорожек была грязь.

Она опустилась в кресло, потёрла виски. Головная боль накатывала медленно, как прилив – верный признак того, что она снова забыла пообедать. В ящике стола лежала упаковка крекеров, купленная, кажется, ещё в прошлом месяце. Элина достала один, откусила. Вкус картона.

На столе мигал индикатор входящих сообщений – семнадцать писем за два часа семинара. Большинство можно было игнорировать: приглашения на конференции, просьбы о рецензиях, административная шелуха. Но одно письмо было от Даниэля Оконкво, и тема значилась как «СРОЧНО: данные из Шанхая».

Элина открыла было письмо, но тут завибрировал личный коммуникатор. На экране высветилось «Сара» – и сердце сделало то странное движение, которое она так и не научилась контролировать за все эти годы.

Дочь звонила редко. Очень редко.

– Привет, – сказала Элина, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Не слишком радостно – это выглядело бы фальшиво. Не слишком сдержанно – это обидело бы. Где-то посередине.

– Привет, мам.

Голос Сары был усталым. Или раздражённым – Элина никогда не умела различать эти оттенки в интонациях дочери.

– Как ты? – спросила Элина. – Как учёба?

– Нормально. В смысле… ну, экзамены скоро, куча всего, ты знаешь.

– Да, конечно.

Пауза. Элина судорожно искала тему для разговора – и ненавидела себя за то, что приходится искать. С коллегами она могла говорить часами, не задумываясь. С собственной дочерью каждое слово давалось с усилием, как будто они общались на разных языках.

– Ты по делу звонишь или просто так? – спросила она наконец.

– А что, нельзя просто так?

– Можно. Я просто… – Элина осеклась. – Рада тебя слышать. Правда рада.

– Угу.

Снова молчание. Где-то за окном прогудел дрон-доставщик.

– Слушай, – Сара заговорила быстрее, как будто пытаясь проскочить неловкость, – у вас там ничего странного не происходит? Ну, в смысле, по работе?

– Странного? – Элина нахмурилась. – Что ты имеешь в виду?

– Да не знаю… Просто тут, в Торонто, какая-то фигня творится. Вчера небо мерцало – реально мерцало, как будто… ну, как будто картинка на старом мониторе сбоит. И все такие «ой, северное сияние», но это вообще не похоже на сияние, я видео смотрела.

– Атмосферные явления, – Элина пожала плечами, хотя Сара не могла этого видеть. – Ионосфера иногда ведёт себя странно, особенно при высокой солнечной активности. Это не моя область, но…

– Да я знаю, что не твоя область. Просто подумала… не знаю, что подумала.

В голосе дочери проскользнуло что-то – не обида, скорее разочарование. Элина знала этот тон: Сара снова ждала чего-то, чего Элина не могла ей дать.

– Если хочешь, я спрошу у коллег из геофизики, – предложила она. – У нас есть хорошие специалисты по атмосферным…

– Не надо, мам. Всё нормально. Забей.

– Сара…

– Слушай, мне пора. Семинар через полчаса, надо ещё подготовиться.

– Хорошо. – Элина сглотнула. – Береги себя. И если что-то нужно…

– Ага. Пока.

Связь оборвалась. Элина несколько секунд смотрела на погасший экран, потом положила коммуникатор на стол. Руки едва заметно дрожали.

Девятнадцать лет. Саре было девятнадцать, и за все эти годы Элина так и не научилась быть матерью. Не той матерью, которая меняет подгузники и читает сказки на ночь – этот этап она кое-как пережила, когда ещё была замужем за Дэвидом и он брал на себя большую часть рутины. Но той матерью, которая понимает, чувствует, знает, что сказать – нет, такой она не стала.

Развод случился одиннадцать лет назад. Дэвид увёз восьмилетнюю Сару в Канаду – он получил должность в университете Торонто, и суд решил, что девочке лучше с отцом, у которого стабильная работа и нормальный график. Элина не спорила. В глубине души она понимала, что суд прав. Какая из неё мать, если она может забыть забрать ребёнка из школы, потому что погрузилась в уравнения?

С тех пор – редкие визиты, неловкие видеозвонки, подарки на дни рождения, которые всегда оказывались не совсем теми. Сара росла, превращаясь в незнакомого человека с чужими интересами и чужой жизнью. Экология, активизм, какие-то протесты – Элина пыталась интересоваться, но разговоры неизменно заходили в тупик. Они говорили на разных языках: Элина – на языке фактов и данных, Сара – на языке эмоций и ценностей.

«Мерцание неба», подумала Элина. Типичная Сара – увидела что-то необычное и сразу решила, что это важно. Романтик, как и её отец. Дэвид тоже всегда искал знамения там, где были только совпадения.

Она открыла письмо от Даниэля.

«Элина,

Посмотри прикреплённые данные. Это с шанхайского мегакомплекса за последнюю неделю. Я перепроверил три раза – расхождение выросло. Не сильно, но стабильно. 0,000072 вместо 0,000071.

Позвони, когда будет время.

Д.»

Элина нахмурилась. Данные из Шанхая она запрашивала ещё в январе – мегакомплекс был крупнейшим ВЭ-кластером в мире, и если где-то искать статистические аномалии, то там. Но она ожидала подтверждения своих расчётов, а не изменения.

Расхождение не должно меняться. Если оно систематическое – а оно систематическое, это она доказала ещё пять лет назад, – то оно должно быть константой. Неизвестной константой, необъяснённой константой, но константой.

А константы, как следует из названия, не меняются.

Она отложила письмо на потом. Сначала – ещё несколько часов административной работы, потом – вечерний семинар для аспирантов, потом – может быть – ужин. Данные из Шанхая никуда не денутся.

День прошёл в привычной суете. Заседание учёного совета (два часа споров о распределении грантов), встреча с делегацией из Бразилии (они хотели построить свой ВЭ-комплекс и искали консультантов), три сеанса видеосвязи с коллегами из разных точек земного шара. Элина перемещалась между кабинетом, конференц-залами и лабораториями, отвечая на вопросы, подписывая документы, улаживая конфликты.

Она любила эту часть работы меньше, чем исследования, но понимала её необходимость. Наука давно перестала быть занятием одиночек в тихих кабинетах. Современный физик – это менеджер, политик, дипломат. Особенно если этот физик руководит лабораторией квантовой вакуумистики, одной из самых финансируемых в мире.

К вечеру она вымоталась настолько, что едва не отменила семинар для аспирантов. Но отменять было нельзя – она и так пропустила два занятия в прошлом месяце из-за конференции в Сингапуре.

Семинар прошёл на автопилоте. Элина говорила правильные вещи, задавала правильные вопросы, кивала в правильных местах. Аспиранты не заметили разницы – или сделали вид, что не заметили. К девяти вечера она вернулась в кабинет, захлопнула дверь и привалилась к ней спиной.

Тишина. Благословенная тишина.

За окном темнело. Огни Сколково загорались один за другим – автоматические системы освещения, экономно расходующие энергию, которую теперь было в избытке. Элина помнила времена, когда электричество было дорогим, когда его экономили, когда каждый киловатт-час стоил денег. Теперь это казалось таким же архаичным, как керосиновые лампы.

Она села за компьютер и открыла файл от Даниэля.

Данные были… странными. Нет, не так – данные были нормальными, идеально нормальными, именно такими, какими должны быть. Кроме одной маленькой детали.

Элина пролистала таблицы, построила графики, наложила их друг на друга. Прогнала стандартные тесты на случайность, на систематические ошибки, на аппаратные сбои. Всё в норме.

Кроме расхождения.

В январе оно составляло 0,000071 процента. Сейчас – 0,000072. Разница – одна стотысячная процента. Ничтожная величина, меньше погрешности большинства приборов.

Но Элина работала с этим расхождением пять лет. Она знала его, как знают старого знакомого – все его привычки, все его особенности. И этот старый знакомый вёл себя не так, как должен.

Она откинулась в кресле, потёрла глаза под очками. Может, она ошибается? Может, это артефакт данных, статистический выброс, случайность?

Нет. Она перепроверила расчёты Даниэля, потом повторила их сама, потом использовала другой алгоритм. Результат был тем же.

Расхождение росло.

Медленно. Едва заметно. Но росло.

Она потянулась к телефону, чтобы позвонить Даниэлю, но остановилась. В Женеве сейчас… она посчитала в уме… семь вечера. Он мог быть занят. И потом, что она ему скажет? «Я подтвердила твои данные»? Он это и так знает.

Вместо звонка она открыла базу данных МЦВФ и начала искать исторические записи. Если расхождение росло – а оно росло, теперь она была уверена – то когда началось изменение? Было ли оно постепенным или скачкообразным? Есть ли паттерн?

Час за часом она погружалась всё глубже в данные. Мир за окном перестал существовать – остались только цифры, графики, уравнения. Привычное состояние, почти медитативное. Здесь, в мире чисел, всё было понятно и предсказуемо. Здесь не было неловких разговоров с дочерью, административных интриг, человеческих слабостей. Только чистая, безличная истина.

К полуночи она нашла то, что искала.

Расхождение начало расти три года назад. Не резко – медленно, почти неуловимо. Если бы она не знала, что искать, никогда бы не заметила. Но теперь, когда паттерн проступил из хаоса данных, он казался очевидным.

Три года. Что случилось три года назад?

Элина откинулась в кресле и уставилась в потолок. Три года назад… Китай запустил шанхайский мегакомплекс, крупнейший ВЭ-кластер в истории. Индия завершила программу электрификации сельских районов на основе малых экстракторов. Африканский союз принял энергетическую хартию. Мировое потребление вакуумной энергии выросло на сорок процентов за один год.

Корреляция? Или причинность?

Она не знала. Пока не знала. Но внутри что-то шевельнулось – неприятное, холодное чувство, похожее на предчувствие.

«Физика не терпит необъяснённого», – сказала она сегодня студентам. Красивая фраза, почти афоризм. Но правда была сложнее. Физика не просто не терпела необъяснённого – она его наказывала. Каждый раз, когда учёные закрывали глаза на маленькую аномалию, природа потом взимала большую цену.

Так было с радиоактивностью – странным излучением, которое физики XIX века предпочитали игнорировать. Так было с аномальной прецессией Меркурия – крошечным расхождением, которое похоронило ньютоновскую механику. Так было с ультрафиолетовой катастрофой – парадоксом, который открыл дверь в квантовый мир.

Маленькие аномалии, большие последствия.

Элина посмотрела на график. Тоненькая линия, едва отклоняющаяся от горизонтали. Ничтожное изменение в ничтожной величине.

Но оно было. И оно росло.

Около двух ночи она наконец оторвалась от компьютера. Глаза болели, спина ныла, во рту был привкус несвежего кофе. Она выпила три чашки за вечер, не замечая этого.

Нужно было идти домой. Её квартира находилась в пятнадцати минутах ходьбы от института – стандартное жильё для старших научных сотрудников, функциональное и безликое. Она прожила там двенадцать лет и так и не обустроила его по-настоящему. Коллеги шутили, что её квартира выглядит как гостиничный номер для долгосрочного проживания.

Но идти домой не хотелось. Там было пусто. Там было тихо – не той продуктивной тишиной, как в кабинете, а другой, давящей. Тишиной отсутствия.

Элина встала, подошла к окну. Сколково спало – большинство зданий погасили огни, только дежурное освещение чертило линии по тёмным улицам. Где-то вдалеке светился купол экспериментального реактора – там работали круглосуточно, как и в её лаборатории.

Она думала о Саре.

Мерцающее небо над Торонто. Дочь звонила не просто так – что-то её беспокоило. Может, не само явление, а его… неправильность. Сара была эмоциональной, но не глупой. Если она почувствовала, что что-то не так, возможно, что-то действительно было не так.

Элина достала телефон, открыла новостные ленты. «Необычное атмосферное явление над Великими озёрами» – заголовок в канадской газете. «Жители Торонто наблюдали световые аномалии» – другой заголовок. Она пролистала статьи: эксперты объясняли явление ионосферными возмущениями, солнечной активностью, техногенными факторами. Успокаивающие объяснения, разумные объяснения.

Но фотографии… Фотографии были странными. Небо на них выглядело не так, как при северном сиянии. Оно было… искажённым. Как будто свет проходил через неровное стекло.

Элина увеличила одну из фотографий. Присмотрелась.

И почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Она не была экспертом по атмосферным явлениям. Но она была экспертом по оптике, по электромагнитному излучению, по тому, как свет ведёт себя в различных средах. И то, что она видела на фотографии, не соответствовало никакому известному ей явлению.

Это было похоже… Она замялась, подбирая аналогию. Это было похоже на то, что происходит со светом вблизи сильного гравитационного поля. Искривление, рефракция, искажение. Но для такого эффекта над Торонто должна была бы висеть чёрная дыра.

Чушь. Абсурд. Она переутомилась, вот и всё.

Элина закрыла новостную ленту, убрала телефон. Хватит на сегодня. Нужно поспать, а утром – посмотреть на данные свежим взглядом. Наверняка она что-то упускает, какое-то простое объяснение, которое ускользает от усталого разума.

Она выключила компьютер и вышла из кабинета.

Дорога домой проходила через парк – островок зелени посреди технократического рая Сколково. Ночной воздух был прохладным, свежим после дневного марта. Элина шла медленно, наслаждаясь тишиной и темнотой.

Небо над головой было чистым, звёздным. Она нашла Полярную звезду, потом Большую Медведицу, потом – по привычке астронома-любителя – пояс Ориона. Всё было на своих местах. Никакого мерцания, никаких аномалий.

Но мысль о данных не отпускала.

Расхождение росло. Это был факт, подтверждённый независимыми измерениями с двух континентов. Расхождение росло, и оно коррелировало с увеличением мирового потребления вакуумной энергии.

Что это значило?

Элина не любила спекулировать. Она была эмпириком, человеком фактов и данных. Но иногда – очень редко – интуиция забегала вперёд рассудка. И сейчас интуиция шептала ей что-то неприятное.

Что, если они что-то упустили? Что, если вакуумная энергия – не такой бесплатный обед, как все думали? Что, если за каждый извлечённый джоуль нужно платить – не деньгами, не ресурсами, а чем-то другим?

Чем?

Она не знала. Но намеревалась выяснить.

Квартира встретила её привычной пустотой. Элина включила свет, прошла на кухню, налила стакан воды. На холодильнике висела фотография – единственное личное украшение во всей квартире. Сара в пять лет, смеющаяся, с растрёпанными волосами и песком на щеках. Они тогда ездили на море, всей семьёй – Элина, Дэвид и Сара. Последний отпуск перед тем, как всё начало разваливаться.

Элина долго смотрела на фотографию.

Потом достала телефон и набрала сообщение:

«Сара, я подумала о том, что ты рассказала. Мерцание неба – интересно. Если увидишь ещё раз, сними видео и пришли мне. Хочу посмотреть.

Спокойной ночи. Мама.»

Она отправила сообщение и почти сразу пожалела об этом. Слишком сухо, слишком по-деловому. Но переписывать было поздно – сообщение уже ушло.

Сара не ответила. Наверное, спала.

Элина легла в постель, но сон не приходил. Она лежала в темноте, глядя в потолок, и думала о расхождениях. О константах, которые не были константами. О бесплатных обедах, за которые всё равно приходится платить.

К четырём утра она наконец провалилась в беспокойный сон. Ей снились графики – бесконечные линии, извивающиеся как змеи, расползающиеся в стороны, пожирающие друг друга. И где-то в глубине этого хаоса – маленькая фигурка дочери, зовущая её по имени.

Элина проснулась с первыми лучами солнца, разбитая и не отдохнувшая. До будильника оставалось ещё полчаса, но она знала, что больше не уснёт.

Она встала, приняла душ, сварила кофе. За окном начинался новый день – обычный мартовский день 2047 года. Люди шли на работу, дети – в школу, мир продолжал вращаться.

Элина открыла ноутбук и снова посмотрела на данные.

Расхождение было на месте. 0,000072 процента. Крошечная цифра, почти незаметная на фоне триллионов джоулей энергии, которую человечество извлекало каждый день из пустоты.

Но она росла.

И Элина не знала почему.

В институт она пришла раньше обычного – без четверти восемь. Охранник на входе удивлённо поднял брови, но ничего не сказал. Профессор Закирова славилась непредсказуемым графиком – могла работать сутки напролёт, а могла исчезнуть на неделю, не отвечая на звонки.

Лаборатория квантовой вакуумистики занимала целое крыло на пятом этаже. Двадцать три сотрудника, не считая аспирантов и стажёров; оборудование стоимостью в несколько миллиардов рублей; прямой канал связи с крупнейшими ВЭ-комплексами мира. Элина руководила всем этим уже девять лет – и до сих пор иногда удивлялась, как так получилось.

Она не стремилась к административной карьере. Когда ей предложили возглавить лабораторию, она хотела отказаться. Но тогдашний директор института – старый Владимир Семёнович, умерший три года назад – убедил её. «Элина, – сказал он, – в науке есть два типа людей: те, кто делает открытия, и те, кто создаёт условия для открытий. Ты можешь быть и тем, и другим. Не упускай шанс».

Она не упустила. И теперь разрывалась между исследованиями и управлением, между уравнениями и бюджетами, между истиной и политикой.

Утро началось с планёрки. Восемь человек в конференц-зале, кофе и бутерброды, отчёты о текущих проектах. Элина слушала, кивала, задавала вопросы. Всё как обычно.

Но мысли её были далеко.

После планёрки она заперлась в кабинете и позвонила Даниэлю.

– Элина! – его лицо появилось на экране. – Ты получила мои данные?

– Получила. И перепроверила.

– И?

– И ты прав. Расхождение растёт.

Даниэль нахмурился. Элина знала его достаточно хорошо, чтобы понять: он тоже провёл бессонную ночь.

– Я поднял архивы, – сказал он. – За последние пять лет. Рост начался примерно три года назад. Сначала медленно, потом…

– Потом быстрее, – закончила Элина. – Я видела тот же паттерн.

– Это не может быть совпадением.

– Нет. Не может.

Они помолчали. На экране мелькали цифры – графики, таблицы, уравнения. Язык, на котором они оба говорили лучше, чем на родных.

– Элина, – Даниэль заговорил тише, – я начал строить модель. Грубую, предварительную, но… Если экстраполировать текущий тренд…

– Не надо.

– Элина…

– Даниэль, не сейчас. – Она потёрла виски. – Я знаю, о чём ты думаешь. Я сама думаю о том же. Но нам нужно больше данных. Больше точек на графике. Мы не можем паниковать из-за предположений.

– Это не паника. Это… осторожность.

– Осторожность – это не публиковать результаты, пока мы не уверены. Не звонить журналистам. Не пугать коллег.

Даниэль вздохнул:

– Ты права. Как всегда.

– Не всегда. Но в данном случае – да.

Она откинулась в кресле.

– Мне нужны данные с других комплексов. Не только Шанхай – Бразилия, Индия, Европа, Африка. Всё, что сможешь достать.

– Это займёт время.

– Я знаю. Но торопиться нам некуда.

Это была ложь, и они оба это понимали. Если расхождение действительно росло, если паттерн был реальным, а не артефактом – торопиться было очень даже куда.

Но пока – пока они не знали достаточно. А в науке незнание – не оправдание для поспешных выводов.

– Я свяжусь с тобой через неделю, – сказал Даниэль. – Раньше, если что-то найду.

– Хорошо. И Даниэль…

– Да?

– Спасибо.

Он улыбнулся – усталой, знакомой улыбкой человека, который слишком много знает и слишком мало может с этим сделать.

– За что?

– За то, что заметил.

Связь прервалась. Элина осталась одна в кабинете, наедине с цифрами и вопросами.

День тянулся медленно. Лекции, встречи, переписка – рутина академической жизни. Элина выполняла свои обязанности механически, как робот, запрограммированный на имитацию человека.

После обеда – точнее, после того, что должно было быть обедом, но превратилось в очередную чашку кофе – она зашла в лабораторию. Здесь всегда кипела работа: молодые учёные колдовали над приборами, анализировали данные, спорили о результатах.

Она остановилась у экспериментальной установки – миниатюрной копии промышленного экстрактора, созданной для точных измерений. Юрий, один из старших научных сотрудников, возился с калибровкой.

– Как дела? – спросила Элина.

– Нормально. – Юрий не поднял головы. – Готовимся к следующей серии измерений.

– Когда запуск?

– Завтра, если всё пойдёт по плану.

Элина кивнула. Эта установка была её детищем – три года проектирования, два года постройки, миллионы рублей инвестиций. Она должна была дать ответы на вопросы, которые никто, кроме Элины, даже не думал задавать.

– Юрий, – она понизила голос, – когда получите результаты, покажите мне первой. До публикации, до обсуждения с кем-либо.

Он наконец посмотрел на неё:

– Что-то случилось?

– Пока нет. Просто хочу проверить одну гипотезу.

– Какую?

Элина помедлила. Юрий был хорошим учёным – компетентным, надёжным, не склонным к истерикам. Но она ещё не была готова делиться своими подозрениями.

– Потом расскажу. Когда будет, что рассказывать.

Она вышла из лаборатории, чувствуя на спине вопросительный взгляд Юрия. Пусть думает, что начальница сошла с ума. Пусть. Это лучше, чем альтернатива.

Вечером, когда институт опустел и коридоры погрузились в полумрак, Элина снова сидела в своём кабинете.

На экране – графики. Те же графики, которые она изучала прошлой ночью. Только теперь к ним добавились новые данные – предварительные результаты от Даниэля, который, вопреки собственным словам, умудрился достать информацию с бразильского комплекса.

Картина становилась яснее. И страшнее.

Расхождение росло везде. Не только в Шанхае, не только в Женеве – везде, где работали вакуумные экстракторы. Рост был пропорционален объёму добываемой энергии: чем больше комплекс, тем сильнее отклонение.

Корреляция была почти идеальной.

Элина откинулась в кресле и закрыла глаза. Ей нужно было думать. Не как учёному – как человеку. Что всё это значило? Что она должна делать?

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Сары.

«Мам, сняла видео. Мерцание повторилось. Странно выглядит. Отправляю.»

Элина открыла файл. Тридцать секунд ночного неба над Торонто, снятого на дрожащую камеру телефона. Свет – не северное сияние, не авиационные огни, не спутники. Что-то другое.

Небо… мерцало. Именно так, как описала Сара. Как будто само пространство подёргивалось, рябило, теряло стабильность на доли секунды.

Элина смотрела на видео снова и снова. И чем дольше смотрела, тем сильнее сжималось что-то внутри.

Она не знала, что это такое. Но она знала, что это связано с её расхождением. Знала с той же иррациональной уверенностью, с какой иногда знала ответ на уравнение за секунду до того, как выводила его.

И ещё она знала: что бы это ни было, оно только начиналось.

Она набрала ответ дочери:

«Получила. Спасибо. Будь осторожна.»

Потом добавила:

«Люблю тебя.»

Подержала палец над кнопкой отправки. Удалила последнюю строчку. Отправила.

Сара ответила почти сразу:

«Ок.»

Одно слово. Два символа. Пропасть между ними.

Элина положила телефон и снова посмотрела на графики.

Расхождение. 0,000072 процента. Рост на 0,000001 за год.

Ничтожная величина. Статистический шум. То, что легко проигнорировать, легко списать на погрешность измерений.

Но Элина не собиралась игнорировать.

Физика не терпит необъяснённого.

А она была физиком – до мозга костей, до последней клетки. И она найдёт объяснение. Чего бы это ни стоило.

За окном над Сколково расстилалось чистое звёздное небо. Обычное небо, обычные звёзды. Никакого мерцания.

Пока.