Читать книгу Энтропийный долг - - Страница 4

Сколково, Международный центр вакуумной физики Май 2047 года

Конференц-зал на двенадцатом этаже МЦВФ был спроектирован так, чтобы внушать уважение. Панорамные окна от пола до потолка, за которыми расстилался весь научный городок; стол из полированного карельского камня, вмещающий тридцать человек; голографические проекторы последнего поколения, способные визуализировать данные в трёх измерениях с разрешением, недоступным человеческому глазу.

Элина стояла во главе стола и чувствовала себя подсудимой.

Вокруг сидели двенадцать человек – руководители отделов, ведущие исследователи, представители администрации института. Люди, от которых зависело финансирование её лаборатории, её репутация, в конечном счёте – её карьера. Люди, которым она сейчас собиралась сказать нечто, во что они не захотят поверить.

– Итак, – она откашлялась, – благодарю всех, кто нашёл время. Я понимаю, что внеочередное совещание – это… необычно. Но я полагаю, что представленные данные оправдают ваше беспокойство.

– Элина Рашидовна, – подал голос Виктор Сергеевич Громов, заместитель директора по науке, грузный мужчина с седой бородой и манерами старорежимного профессора, – мы все уважаем вашу работу. Но вы созвали нас в середине рабочего дня, отменив несколько запланированных мероприятий. Надеюсь, причина достаточно серьёзна.

– Достаточно, – сказала Элина. – По крайней мере, я так считаю.

Она активировала проектор. В воздухе над столом развернулась карта мира – голубая сфера, усеянная красными точками разной интенсивности.

– Это карта глобального распределения вакуумных экстракторов по состоянию на апрель этого года. Красный цвет – плотность установок, яркость – суммарная мощность. Как вы видите, максимумы приходятся на Восточный Китай, Индостан, Западную Европу и восточное побережье Северной Америки.

– Это общеизвестно, – заметила Марина Ковалёва, руководитель отдела прикладных исследований. – К чему вы ведёте?

Элина кивнула и наложила на карту второй слой данных. Теперь поверх красных точек появились контуры – неровные, похожие на топографические линии.

– Это карта аномалий в измерениях вакуумных флуктуаций за тот же период. То, что я называю «остатком» – расхождение между теоретическим и экспериментальным выходом энергии.

Она сделала паузу, давая аудитории осмыслить увиденное.

– Обратите внимание на корреляцию.

Корреляция была очевидной даже без статистического анализа. Контуры аномалий почти точно повторяли распределение экстракторов. Там, где было много ВЭ-установок, аномалии были сильнее. Там, где установок было мало – слабее.

– Коэффициент корреляции – ноль целых девяносто три сотых, – добавила Элина. – При уровне значимости менее одной миллионной.

Тишина. Потом – шёпот, переглядывания.

– Это артефакт данных, – сказал Громов, но голос его звучал неуверенно. – Систематическая ошибка измерений. Возможно, оборудование в разных регионах калибровано по-разному.

– Я проверила. Данные собраны с шестнадцати независимых сетей мониторинга, использующих разное оборудование и разные протоколы. Систематическая ошибка исключена.

– Тогда это может быть… – Марина Ковалёва замялась, подбирая слова, – …какой-то неучтённый физический фактор. Геомагнитные поля, например. Или тектоническая активность.

– Я проверила и это. – Элина вывела на экран таблицу. – Корреляция с геомагнитными данными – менее пяти процентов. С тектоникой – ещё меньше. Единственный фактор, который статистически значимо коррелирует с аномалиями – это плотность и мощность вакуумных экстракторов.

– Что вы хотите этим сказать? – голос подал Алексей Ким, молодой руководитель отдела теоретической физики. – Что экстракторы вызывают аномалии?

– Я хочу сказать, что между ними есть связь. Причинность – это следующий вопрос, на который у меня пока нет ответа.

– Но если экстракторы вызывают аномалии… – Ким не договорил, но все поняли, что он имел в виду.

Если экстракторы вызывали аномалии, это означало, что технология, на которой держалась современная цивилизация, была небезопасной. Что «бесплатный обед» имел скрытую цену. Что всё, во что они верили последние десять лет, было ошибкой.

– Я не делаю выводов, – сказала Элина. – Я представляю данные. Выводы – это следующий этап.

– Какие ещё данные у вас есть? – спросил Громов.

Элина глубоко вздохнула. Вот оно. Самое сложное.

– Есть ещё кое-что. – Она переключила визуализацию. – Это динамика аномалий за последние три года.

На экране появился график – линия, которая начиналась почти горизонтально, потом плавно изгибалась вверх и в последние месяцы резко устремлялась к потолку.

– Аномалии растут. Экспоненциально.

Следующие два часа превратились в допрос.

Элина отвечала на вопросы – одни и те же, снова и снова, в разных формулировках. Откуда данные? Проверено ли оборудование? Могут ли быть альтернативные объяснения? Не ошиблась ли она в расчётах?

Она не ошиблась. Она проверяла трижды, четырежды, до тошноты. Данные были надёжными. Выводы – неизбежными.

К концу совещания лица вокруг стола выражали разные степени отрицания. Громов хмурился, явно не желая принимать услышанное. Ковалёва делала заметки, пряча за деловитостью растерянность. Ким выглядел взволнованным – он был молод и ещё не разучился удивляться.

– Хорошо, – сказал наконец Громов. – Допустим, ваши данные верны. Что вы предлагаете делать?

– Для начала – подтвердить результаты независимыми исследованиями. У меня есть коллега в Женеве, Даниэль Оконкво, он работает над той же проблемой. Его предварительные результаты совпадают с моими.

– Оконкво? – Громов нахмурился. – Это тот нигериец, который был вашим постдоком?

– Да.

– Он всегда казался мне… слишком увлекающимся.

– Он один из лучших экспериментаторов, которых я знаю, – сказала Элина ровно. – И его данные независимы от моих.

– Допустим. Что дальше?

– Дальше нужно понять природу аномалий. Почему они возникают, что их вызывает, как они связаны с работой экстракторов. Это потребует дополнительных исследований, возможно – новых экспериментальных установок.

– И финансирования, – добавила Ковалёва.

– Да. И финансирования.

Громов откинулся в кресле, сцепив руки на животе.

– Элина Рашидовна, вы понимаете, что если эта информация станет публичной, последствия будут… серьёзными?

– Понимаю.

– Вакуумная энергия – основа мировой экономики. Любые сомнения в её безопасности вызовут панику на рынках, политические кризисы, социальные волнения. Вы готовы нести за это ответственность?

Элина встретила его взгляд.

– Виктор Сергеевич, я не политик и не экономист. Я учёный. Моя ответственность – перед истиной, а не перед рынками.

– Красивые слова. Но мы живём не в вакууме – простите за каламбур. Наши решения имеют последствия.

– Именно поэтому я пришла к вам, а не побежала к журналистам. Я хочу, чтобы мы разобрались в ситуации, прежде чем делать публичные заявления.

Громов долго смотрел на неё, потом кивнул.

– Хорошо. Продолжайте исследования. Свяжитесь с вашим женевским коллегой, скоординируйте работу. Но – и это важно – никаких публикаций без согласования с администрацией. И никаких утечек в прессу. Понятно?

– Понятно.

– Совещание окончено.

Люди начали расходиться, переговариваясь вполголоса. Элина осталась стоять у проектора, глядя на карту мира, всё ещё висящую в воздухе.

Красные точки. Контуры аномалий. Линии, которые не должны были совпадать, но совпадали.

Она выключила проектор, и комната погрузилась в обычный дневной свет.

После совещания Элина заперлась в кабинете и два часа не выходила.

Она сидела за столом, не включая компьютер, не отвечая на звонки. Просто смотрела в окно – на газоны, здания, людей, которые шли по своим делам, не подозревая, что мир, возможно, изменился навсегда.

Может, она ошибается. Может, есть объяснение, которое она упустила. Может, корреляция – всего лишь совпадение, статистический мираж.

Но она не верила в это. Интуиция – та самая интуиция, которая столько раз выводила её на правильный путь в исследованиях – говорила другое. Что-то было не так. Что-то фундаментальное, глубокое, опасное.

«Мы что-то сломали».

Фраза из письма Даниэля не выходила из головы. Он написал её неделю назад, после первого анализа данных. Элина тогда отмахнулась – слишком эмоционально, слишком преждевременно. Но теперь…

Она достала телефон, нашла контакт Даниэля. Палец завис над кнопкой вызова.

Что она ему скажет? «Ты был прав»? «Я тоже думаю, что мы что-то сломали»? «Мне страшно, и я не знаю, что делать»?

Она нажала вызов.

Гудки. Один, два, три.

– Элина? – голос Даниэля был удивлённым. – Что-то случилось?

– Я представила данные учёному совету.

– И как?

– Как и ожидалось. Скептицизм, отрицание, требование молчать.

– Молчать? – в голосе Даниэля проскользнуло возмущение. – Они хотят, чтобы мы молчали?

– Пока не разберёмся в ситуации. Это разумно, Даниэль.

– Разумно? Мы сидим на данных, которые могут изменить всё, и это разумно – молчать?

– Мы сидим на данных, которые мы не понимаем. Если мы сейчас выйдем с ними в публичное пространство, это вызовет хаос. А хаос никому не поможет.

Даниэль помолчал.

– Ладно, – сказал он наконец. – Может, ты права. Но мне это не нравится.

– Мне тоже. – Элина потёрла виски. – Слушай, нам нужно встретиться. Не по видеосвязи – лично. Обсудить данные, выстроить стратегию.

– Я могу прилететь в Москву на следующей неделе.

– Хорошо. Договоримся о деталях.

– Элина… – он запнулся. – Ты как? В смысле, по-человечески?

Вопрос застал её врасплох. Даниэль был единственным из коллег, кто иногда спрашивал её о таких вещах. Не о работе, не о данных – о ней самой.

– Не знаю, – сказала она честно. – Наверное, напугана. Но стараюсь не думать об этом.

– Это плохая стратегия.

– Единственная, которую я знаю.

Он хмыкнул – то ли усмешка, то ли вздох.

– Ладно. Увидимся на следующей неделе. И Элина?

– Да?

– Береги себя.

Связь прервалась. Элина положила телефон на стол и снова уставилась в окно.

«Береги себя». Все вечно просили её беречь себя. Как будто она была чем-то хрупким, требующим заботы. Как будто её можно было разбить.

Может, и можно. Она просто не хотела проверять.

Вечер наступил незаметно. Элина работала – анализировала данные, строила модели, искала закономерности, которые могли бы объяснить корреляцию. К девяти часам глаза болели от экрана, а в голове гудело от цифр.

Она встала, потянулась. За окном – огни ночного Сколково, мерцающие, как звёзды на земле. Тихо, спокойно. Обманчиво спокойно.

На столе завибрировал телефон. Она глянула на экран – незнакомый номер с канадским кодом.

Сара?

Элина схватила трубку:

– Алло?

– Мам! – голос дочери был срывающимся, испуганным. – Мам, ты видела новости?

– Какие новости? Что случилось?

– Госпиталь… – Сара всхлипнула. – В Торонто, в нашем районе… Там люди погибли, мам. Двенадцать человек.

Элина почувствовала, как земля уходит из-под ног.

– Что? Как?

– Я не знаю! Говорят, сбой электроники. Аппаратура в реанимации отключилась – просто так, без причины. Двенадцать человек на аппаратах жизнеобеспечения… – голос Сары сорвался.

– Ты в порядке? Ты где?

– В общаге. Я в порядке. Но мам… – пауза, рваное дыхание. – Госпиталь – это рядом. Совсем рядом. Три квартала от кампуса.

Элина села. Ноги не держали.

– Сара, послушай меня. Ты в безопасности?

– Не знаю. Наверное. Я… мам, это связано? С мерцанием? С тем, о чём ты говорила?

Элина закрыла глаза. Что она могла ответить? Правду? Что она сама не знает? Что мерцание и сбои электроники могут быть проявлениями одного и того же – аномалий в физических константах, которые она изучала?

– Я не знаю, – сказала она. – Честно, Сара, я не знаю. Но… – она сглотнула, – но я думаю, тебе нужно быть осторожной. Очень осторожной.

– Осторожной как? Что мне делать?

– Я… – Элина запнулась. Что говорить? У неё не было инструкций для такого. Не было протокола, алгоритма, уравнения. – Не выходи без необходимости. Следи за новостями. Если увидишь что-то странное – мерцание, сбои техники, что угодно необычное – сразу уходи оттуда.

– Уходить куда?

– Подальше. В любую сторону. Просто подальше.

Тишина в трубке. Потом – тихий голос Сары:

– Мам, мне страшно.

И эти три слова – простые, детские, беззащитные – что-то сломали внутри Элины. Что-то, что она выстраивала годами, камень за камнем: дистанцию, отстранённость, научную объективность. Всё рухнуло в одно мгновение.

– Мне тоже, – сказала она. – Мне тоже страшно, Сара.

Она услышала, как дочь всхлипнула на том конце.

– Я хочу к тебе, – прошептала Сара. – Можно я приеду?

– Да. – Слово вырвалось раньше, чем Элина успела подумать. – Да, конечно. Приезжай. Я… я организую билет. Завтра же.

– Правда?

– Правда.

– Мам… – голос Сары дрогнул. – Я тебя люблю.

Элина сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев.

– Я тоже тебя люблю, – сказала она.

И впервые за много лет – по-настоящему это почувствовала.

После разговора с Сарой она не могла работать.

Новости из Торонто множились в сети – сначала местные издания, потом федеральные, потом мировые. «Трагедия в госпитале Святого Михаила: 12 погибших из-за сбоя оборудования». Заголовки были везде, и каждый из них был как удар под дых.

Элина читала репортажи, просматривала видео, изучала комментарии экспертов. Официальная версия: внезапный отказ электроники, возможно – из-за скачка напряжения или электромагнитных помех. Расследование продолжается.

Но Элина видела то, чего не видели журналисты.

Госпиталь Святого Михаила находился в зоне высокой концентрации вакуумных экстракторов. Торонто был одним из первых городов, перешедших на ВЭ-энергетику, и в старых районах плотность установок была особенно высокой.

И именно над Торонто Сара видела мерцание.

Корреляция. Снова корреляция. Слишком много совпадений, чтобы быть случайностью.

Элина открыла свою базу данных, нашла Торонто на карте аномалий. Да – яркое красное пятно, одно из самых интенсивных в Северной Америке. И сегодняшний инцидент – точно в центре этого пятна.

Она откинулась в кресле, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Это было не просто расхождение в данных. Не просто академическая проблема для научных журналов. Люди умирали. Реальные люди – пациенты госпиталя, чьи жизни зависели от машин, которые внезапно перестали работать.

И её дочь была в трёх кварталах от этого места.

Элина потянулась к телефону, чтобы позвонить Саре ещё раз – просто услышать её голос, убедиться, что она в порядке. Но остановилась. Что она скажет? «Я проверила карту, и ты живёшь в опасной зоне»? Это только напугает её ещё больше.

Вместо этого она начала искать авиабилеты.

Прямых рейсов из Москвы в Торонто было немного – санкции двадцатых годов всё ещё аукались, хотя формально отношения давно нормализовались. Но через Стамбул или Дубай можно было добраться за пятнадцать-шестнадцать часов. Элина забронировала билет на послезавтра – на имя Сары Закировой-Мортон, вылет из Торонто Пирсон.

Потом она написала дочери:

«Билет на послезавтра. Рейс через Стамбул, прибытие в Москву в 14:00. Вышлю детали отдельно. Пожалуйста, будь осторожна до вылета».

Ответ пришёл через минуту:

«Ок. Спасибо мам».

И потом – отдельным сообщением:

Маленькое красное сердечко. Сара никогда раньше не присылала ей такие.

Элина долго смотрела на экран, не зная, что ответить. В конце концов написала то же самое:

И почувствовала себя странно – уязвимой, растерянной, как будто что-то важное изменилось и она ещё не понимала, что именно.

Ночь прошла без сна.

Элина лежала в темноте, глядя в потолок, и думала. О данных. О корреляциях. О двенадцати погибших в Торонто. О Саре, которая спала – или не спала – в десяти тысячах километров отсюда.

К утру в голове сложилась картина – неполная, с белыми пятнами и вопросительными знаками, но картина.

Вакуумные экстракторы делали что-то с пространством. Что именно – она пока не понимала. Но это «что-то» вызывало аномалии: расхождения в измерениях, оптические искажения, сбои электроники. Чем больше экстракторов, чем выше их мощность – тем сильнее аномалии.

И аномалии становились опаснее. Три года назад – едва заметные отклонения в приборах. Год назад – странные атмосферные явления. Сейчас – гибель людей.

Если тренд продолжится…

Элина не хотела думать о том, что будет, если тренд продолжится.

Она встала до рассвета, приняла холодный душ, выпила три чашки кофе. К семи утра была уже в институте – раньше всех, кроме охранников.

Первым делом она связалась с Даниэлем. В Женеве было пять утра, но он ответил сразу – видимо, тоже не спал.

– Ты видела новости из Торонто? – спросил он вместо приветствия.

– Видела. И мне нужно кое-что тебе показать.

Она расшарила экран, вывела карту аномалий с наложенной точкой госпиталя.

– Вот, – сказала она. – Смотри.

Даниэль долго молчал.

– Это… – он не договорил.

– Это корреляция. Снова. Госпиталь – в центре зоны высокой интенсивности.

– Элина, если это не совпадение…

– Это не совпадение. – Она сама удивилась твёрдости своего голоса. – Даниэль, я больше не верю в совпадения. Слишком много данных, слишком чёткая картина.

– Что ты предлагаешь?

– Нам нужно понять механизм. Как именно аномалии влияют на электронику. Почему одни устройства отказывают, а другие работают нормально. Есть ли паттерн, предсказуемость.

– Это огромная работа.

– Знаю. Поэтому нам нужна помощь. Не только наша лаборатория и твоя – нужна международная кооперация.

– После вчерашнего совещания? – Даниэль скептически хмыкнул. – Твоё руководство сказало молчать.

– Они сказали не публиковаться без согласования. Но я могу связаться с коллегами в частном порядке. Неофициально. Собрать данные.

– Это рискованно.

– Всё сейчас рискованно. – Элина потёрла глаза. – Даниэль, моя дочь в Торонто. В трёх кварталах от госпиталя, где погибли люди. Я не могу просто сидеть и ждать, пока администрация решит, что можно говорить, а что нельзя.

Долгое молчание.

– Ладно, – сказал он наконец. – Что тебе нужно?

– Для начала – полный доступ к данным европейских сетей мониторинга. Я знаю, у тебя есть контакты в CERN и в Немецком физическом обществе.

– Есть. Но они потребуют объяснений.

– Скажи им правду. Или часть правды – что мы исследуем аномалии в работе ВЭ-систем. Без паники, без сенсаций. Просто научное сотрудничество.

– Попробую. Но ничего не обещаю.

– Спасибо.

Она уже хотела отключиться, когда Даниэль окликнул её:

– Элина.

– Да?

– Твоя дочь… она в безопасности?

– Послезавтра она прилетает сюда.

– Хорошо. Это… хорошо.

– Даниэль, почему ты спрашиваешь?

Он помедлил.

– Потому что я смотрю на эту карту, – сказал он тихо, – и вижу много городов, где живут мои друзья и родственники. Лагос. Лондон. Берлин. Все – в красных зонах.

Элина не нашла, что ответить.

– Береги себя, – сказала она наконец.

– И ты.

Экран погас.

День прошёл в лихорадочной работе.

Элина составляла списки контактов, писала письма, звонила коллегам по всему миру. Большинство реагировали с удивлением – профессор Закирова, известная своей замкнутостью, вдруг начала активно искать сотрудничества? – но соглашались помочь. Имя и репутация работали в её пользу.

К вечеру у неё было больше двадцати ответов: из Китая, Индии, Бразилии, Южной Африки, Австралии. Данные начинали стекаться в её почту – разрозненные, в разных форматах, требующие обработки. Работы было непочатый край.

Но вместе с данными приходили и вопросы. Коллеги хотели знать, зачем ей эта информация. Что она ищет. Почему именно сейчас.

Элина отвечала уклончиво – говорила о «предварительном исследовании», «проверке гипотез», «систематизации наблюдений». Правду она пока не могла сказать никому, кроме Даниэля.

Около восьми вечера в кабинет постучали.

– Войдите, – сказала Элина, не отрываясь от экрана.

Дверь открылась. На пороге стоял Юрий – старший научный сотрудник, тот самый, который отвечал за экспериментальную установку.

– Элина Рашидовна, – голос его был странным, напряжённым, – у нас… результаты.

– Какие результаты?

– С новой серии измерений. Те, что мы запустили на прошлой неделе.

Элина наконец оторвалась от компьютера.

– И?

Юрий вошёл, прикрыл за собой дверь. В руках у него был планшет с графиками.

– Вы были правы, – сказал он тихо. – Расхождение растёт. И не только растёт – оно ускоряется.

Он положил планшет на стол. Элина посмотрела на данные.

Кривая была круче, чем она ожидала. Значительно круче.

– За последние две недели скорость роста увеличилась втрое, – продолжал Юрий. – Если тренд сохранится, через полгода расхождение достигнет уровня, при котором… – он запнулся.

– При котором что?

– При котором физические константы в локальных зонах начнут отличаться от глобальных средних. Измеримо отличаться.

Элина откинулась в кресле.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Что химические реакции будут идти иначе. Электроника будет сбоить. Биология… – он не договорил.

– Биология не выживет, – закончила Элина. – При достаточном отклонении констант молекулы просто перестанут работать так, как должны.

Юрий побледнел.

– Но это же… это же невозможно.

– Очевидно, возможно. – Элина снова посмотрела на график. – Юрий, кто ещё видел эти данные?

– Только я и лаборант. Я… я решил сначала показать вам.

– Правильно. Никому больше не показывай. Пока.

– Но…

– Это не обсуждается. – Голос Элины был жёстче, чем она хотела. – Я знаю, это звучит странно. Но сейчас важно не допустить паники. Мы должны сначала понять, что происходит, а потом решать, кому и что говорить.

Юрий смотрел на неё с выражением, которое Элина не сразу распознала. Страх – да. Но и что-то ещё. Разочарование, может быть. Или обвинение.

– Элина Рашидовна, – сказал он, – вы же знаете, что эту технологию создали на основе ваших уравнений?

Удар под дых. Элина заставила себя не отводить взгляд.

– Знаю.

– И если всё это… если вы правы…

– То я несу за это ответственность, – закончила она. – Да, Юрий. Я знаю. И именно поэтому я должна найти решение.

Он долго смотрел на неё. Потом кивнул и вышел, оставив планшет на столе.

Элина осталась одна. За окном – тёмное небо, огни города, обычная ночь.

Но ничего больше не было обычным.

Она просидела за компьютером до полуночи, потом – до двух ночи, потом перестала следить за временем. Данные от Юрия не выходили из головы. Ускорение. Тренд. Полгода.

Если они ничего не сделают за полгода – а что они могут сделать? – мир изменится необратимо.

Около трёх ночи она всё-таки легла на диван в кабинете – тот самый, на котором спала уже много раз, когда не хватало сил добраться до дома. Сон был рваным, тревожным. Ей снились красные пятна на карте, расползающиеся, как инфекция. Снилась Сара, зовущая её откуда-то из темноты. Снился голос – бесполый, лишённый интонаций – который говорил что-то на языке, которого она не понимала.

Она проснулась от вибрации телефона.

Сообщение от Сары:

«Мам, я не могу уснуть. Всё думаю о том госпитале. О тех людях».

Элина посмотрела на часы. В Торонто сейчас десять вечера.

Она набрала ответ:

«Я тоже не могу уснуть».

«Почему?»

Она долго смотрела на экран, думая, что написать.

«Потому что я виновата», – хотела она ответить. «Потому что это я придумала уравнения, на которых основана технология, которая убивает людей. Потому что я столько лет гналась за истиной, что забыла о последствиях».

Но написала другое:

«Потому что я беспокоюсь о тебе».

Долгая пауза. Потом:

«Правда?»

«Правда».

Ещё одна пауза.

«Мам, почему мы никогда не разговаривали нормально?»

Элина закрыла глаза. Сложный вопрос. Слишком сложный для трёх часов ночи.

«Потому что я не умею разговаривать нормально. Никогда не умела».

«Я думала, это потому что тебе всё равно».

«Мне не всё равно. Просто… я плохо это показываю».

«Почему?»

Элина думала о своём отце. О том, как он погиб, когда ей было четырнадцать. О том, как она тогда решила, что привязываться к людям – опасно, потому что они могут исчезнуть в любой момент. О том, как выстроила вокруг себя стену из уравнений и данных, за которой было безопасно и одиноко.

«Это долгая история. Расскажу, когда прилетишь».

«Обещаешь?»

«Обещаю».

Сара прислала ещё одно сердечко. Потом:

«Спокойной ночи, мам».

«Спокойной ночи».

Элина положила телефон и долго лежала в темноте.

Впервые за много лет она чувствовала что-то похожее на надежду. Странная надежда – посреди катастрофы, посреди страха, посреди вины. Но надежда.

Может быть, ещё не поздно. Не для мира – она не знала, можно ли спасти мир. Но для неё и Сары. Может быть, ещё не поздно стать настоящей семьёй.

Если им хватит времени.

Утро началось с новостей.

«Ещё три инцидента с отказом электроники в районе Великих озёр». «Загадочные сбои техники: эксперты ищут объяснения». «Власти призывают не поддаваться панике».

Элина читала заголовки, чувствуя, как внутри всё сжимается. Три инцидента за ночь. Один – в Детройте, два – в Чикаго. К счастью, на этот раз без жертв – отказало бытовое оборудование, а не медицинское. Но тренд был очевиден.

Она открыла карту, добавила новые точки. Все три – в зонах высокой интенсивности аномалий. Все три – в регионах с плотной концентрацией вакуумных экстракторов.

К полудню позвонил Даниэль.

– Я получил данные от немцев, – сказал он без предисловий. – Элина, там то же самое. Аномалии в Рурской области, в районе Берлина, в Мюнхене. Пока без серьёзных последствий, но рост заметный.

– А от китайцев?

– Связался с коллегой в Шанхае. Он… он напуган, Элина. Говорит, что у них аномалии зашкаливают. Выше, чем где-либо.

Шанхайский мегакомплекс. Крупнейший в мире. Логично, что там хуже всего.

– Что он предлагает?

– Ничего. Его начальство приказало молчать. Как и твоё.

– Везде одно и то же, – Элина устало потёрла виски. – Все боятся паники. Но молчание не остановит процесс.

– Я знаю. Но что мы можем сделать? Мы – всего двое учёных. Против целых правительств.

– Может, не против. Может, нам нужно найти кого-то, кто выслушает.

– Кого?

Элина задумалась. Политики будут молчать, пока молчание выгодно. Корпорации – тем более. СМИ поднимут панику, но не предложат решений.

Нужен был кто-то, кто мог действовать. Кто имел ресурсы и влияние. И кто не был связан теми же соображениями, что правительства и корпорации.

– Международные организации, – сказала она. – ООН, ВОЗ, МАГАТЭ. Кто-нибудь из них должен слушать.

– Ты серьёзно? – Даниэль скептически хмыкнул. – ООН? Они обсуждают резолюции месяцами.

– У нас нет месяцев. Но у них есть платформа. Если мы сможем донести информацию до правильных людей…

– До каких правильных людей?

– Я не знаю. Пока не знаю. Но я найду.

Она отключилась и начала искать.

Контакты в ООН у неё были – пять лет назад она выступала на конференции по устойчивому развитию, рассказывала о перспективах вакуумной энергетики. Тогда все аплодировали, называли её визионером. Интересно, что они скажут теперь?

Она нашла визитку – древний пережиток, но некоторые дипломаты всё ещё обменивались бумажками. Жан-Пьер Дюпон, советник генерального секретаря по научным вопросам. Они разговаривали пятнадцать минут после её выступления, обменялись любезностями. Этого было достаточно, чтобы её письмо не отправилось в спам.

Она начала печатать.

«Уважаемый месье Дюпон,

Не знаю, помните ли вы меня – мы встречались на конференции ООН в 2042 году. Я – Элина Закирова, физик, специалист по вакуумной энергетике.

Пишу вам по срочному делу. В ходе своих исследований я обнаружила данные, которые могут иметь критическое значение для глобальной безопасности. Речь идёт о возможных побочных эффектах массового использования вакуумных экстракторов – эффектах, которые мы не предвидели и которые могут представлять серьёзную угрозу.

Я понимаю, что это звучит алармистски. Но недавние инциденты в Северной Америке – и не только там – могут быть связаны с теми же явлениями.

Если у вас есть возможность – пожалуйста, свяжитесь со мной. Это важно.

С уважением, Элина Закирова»

Она перечитала письмо. Слишком расплывчато? Или слишком пугающе? Она не знала, как писать такие вещи. Всю жизнь она общалась формулами и графиками, а не дипломатическими письмами.

Она нажала «Отправить».

Теперь оставалось ждать.

Ответ пришёл неожиданно быстро – через два часа.

«Уважаемая профессор Закирова,

Конечно, я вас помню. Ваше выступление произвело большое впечатление.

Ваше письмо меня заинтересовало – и обеспокоило. Я слышал о событиях в Торонто и других местах, но официальные объяснения пока списывают всё на технические неполадки.

Если вы располагаете данными, указывающими на системную проблему, я готов выслушать. Могу организовать видеозвонок завтра, в удобное для вас время.

С уважением, Жан-Пьер Дюпон»

Элина перечитала письмо трижды.

Он слушает. Это уже что-то.

Она написала ответ, предложив время – завтра, десять утра по Москве, – и снова погрузилась в данные.

К вечеру картина стала ещё яснее. И ещё страшнее.

Аномалии распространялись. Не только географически – хотя и это тоже – но и по интенсивности. Там, где неделю назад были слабые отклонения, теперь фиксировались значительные. Там, где были значительные – критические.

Если построить экстраполяцию…

Элина построила. И долго смотрела на результат.

Три месяца. Не полгода – три месяца. При нынешних темпах роста через три месяца аномалии в наиболее поражённых зонах достигнут уровня, несовместимого с нормальной работой электроники.

А ещё через полгода – несовместимого с жизнью.

Она закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках.

Это не могло быть правдой. Это было слишком… слишком большим. Слишком страшным. Слишком невозможным.

Но данные были реальными. Тренды были реальными. И погибшие в Торонто – тоже реальными.

Она должна была что-то сделать. Но что?

В десять вечера позвонила Сара.

– Мам, я в аэропорту. Рейс через четыре часа.

– Хорошо, – Элина почувствовала, как отпускает напряжение. – Всё нормально?

– Да, просто… – Сара замялась. – Слушай, тут странно. Много полиции. И объявления какие-то про усиленные меры безопасности.

– Это из-за инцидентов с электроникой. Власти нервничают.

– Ага. Все нервничают. – Пауза. – Мам, ты расскажешь мне? Когда я прилечу? Всё, что ты знаешь?

Элина колебалась. Что она могла рассказать? Что мир, возможно, разваливается, и она – одна из причин этого? Что технология, которую она помогла создать, убивает людей?

– Расскажу, – сказала она. – Всё расскажу.

– Ты обещаешь слишком много, – в голосе Сары проскользнула знакомая нотка – не совсем обида, но что-то близкое. – Раньше ты никогда столько не обещала.

– Раньше я много чего не делала. – Элина помолчала. – Сара, я знаю, что была плохой матерью. Я не оправдываюсь. Просто… сейчас всё иначе. Я не хочу тратить время на притворство. Если что-то случится…

– Что может случиться?

– Не знаю. Много чего. Но я хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы мы были вместе. Что бы ни произошло.

Долгое молчание.

– Мам… – голос Сары дрогнул. – Ты меня пугаешь.

– Я знаю. Прости. Я просто… – она искала слова, но не находила. – Просто прилетай. Пожалуйста. Мы поговорим здесь.

– Хорошо. – Сара шмыгнула носом. – Мам?

– Да?

– Ты… ты будешь меня встречать? В аэропорту?

Элина почувствовала, как что-то сжимается в груди.

– Буду.

– Точно?

– Точно. Я буду стоять в зале прилёта и держать дурацкий плакат с твоим именем.

Сара засмеялась – неожиданно, прерывисто.

– Только не надо плаката. Я и так тебя узнаю.

– Ладно. Без плаката.

– Хорошо. Ну… пока тогда.

– Пока. Хорошего полёта.

Связь прервалась.

Элина ещё долго сидела с телефоном в руке.

Страх за дочь – острый, физический, незнакомый – не отпускал. Она привыкла бояться абстрактных вещей: ошибок в расчётах, провала экспериментов, отказа в финансировании. Но бояться за живого человека – это было другое. Это было как рана, которая не затягивается.

Сара летела сюда. Через несколько часов она будет в воздухе, над океаном, вне связи. А потом – здесь, рядом.

И тогда придётся рассказать правду.

Элина встала, подошла к окну. Ночное небо над Сколково было обычным – звёзды, редкие облака, огни самолётов вдалеке.

Но где-то там, за горизонтом, в зонах высокой интенсивности, небо было другим. Мерцающим. Неправильным.

И это было только начало.