Читать книгу Тайны Русской Империи - - Страница 10

Национальное государство или космополитическое? Каким же виделось русское государство консервативным мыслителям, национальным или космополитическим? Есть ли в христианском учении, разрешение дилемм патриотизма и космополитизма, национального государства и мирового глобалистского государства? Что более соответствует идеалу христианского понимания государства, то или другое?

Христос пришел спасти всех. Христианское учение проповедано всем народам. Разве исходя из христианства можно оправдать патриотизм и национальное государство? Можно ли в проповеди любви ко всем ближним, находить еще и необходимость предпочтительной любви к родному народу?

Как мы покажем далее, на такие и подобные вопросы христианское учение дает положительный ответ.

Сам Христос, при приближении к Иерусалиму плачет о неправдах Своего народа, отвергающего Его: «о, если бы и ты хотя в сей твой день узнал, что служит к миру твоему» (Лук. 19, 41-42).

Его Апостол, Павел столь же слезно говорит о своих соплеменниках: «истину говорю во Христе, не лгу, свидетельствует совесть моя в Духе Святом, что великая для меня печаль и непрестанное мучение сердцу моему: я желал бы сам быть отлученным за братьев моих, родных мне по плоти, т. е. израильтян» (Римл. 9, 1-4).

Эти чувства любви к ближним по плоти, к тем которые даже гонят и распинают, выраженные Самим Спасителем и его Апостолом, а так же и подчинение Спасителя власти и Пилата, и синедриона, являются для любого истинного христианина, лучшим свидетельством возможности христианского патриотизма, и оправданием не безразличного отношения христианства к национальности, и национальному государству.

Апостол Павел, говорит: «кто о своих не печется, тот отрекается от веры и хуже неверного» (1 Тим. 5, 8).

Таким образом тезисы космополитизма сформулированные в примерно следующем виде: «1) патриотическое чувство – безнравственное чувство, оно ничем не может мотивироваться, кроме эгоистических мотивов; 2) обособление народов в изолированные, замкнутые, отдельно существующие союзы противодействует солидарности, работе на пользу общечеловеческих интересов; 3) христианство прямо и положительно запрещает деление человечества на обособленные народности своим учением о равенстве эллина и иудея, раба и свободного, своей проповедью о себе, как универсальной религии, единящей всех людей в единое стадо с единым Пастырем»115[1], не выдерживают критики.

Патриотическое чувство не эгоистическое чувство, поскольку часто требует жертвенности и даже самой смерти для искреннего своего носителя, почему собственно и имеет христианское достоинство.

Народность как социальная общность отнюдь не является тормозом в человеческом совершенствовании. Именно в народности, как и в семье, и в Церкви человек получает самые важные уроки любви к ближнему, уроки которые если не проходишь, то не можешь в дальнейшем полюбить и никакого другого ближнего встречающегося на твоем жизненном пути.

Отнюдь не в принадлежности всякого человека к какой-либо национальной общности лежит причина раздоров и борьбы между людьми, а в злой воле разных людей, которая никак не исчезнет из людского рода если даже и объединить все человечество в один государственный союз и юридически уничтожить все народности. Злая воля будет существовать и в этом искусственно соединенном образовании, только в еще более сгущенном составе, поскольку человечество будет жить не в родственном (а значит в более «тренированном» в любви к друг к другу союзе), а в случайно и даже насильно соединенном союзе разных, не родственных друг другу людей.

Поэтому мы не погрешаем против основной христианской заповеди любви, когда скажем, что имеем предпочтительную любовь к своим родителям, родственникам, супругам, своему народу, государству, своей Церкви, вере и т.д., поскольку эта предпочтительная любовь не уменьшает любовь ко всем остальным. Мы испытываем к выше перечисленным предметам предпочтительную любовь питающуюся кроме всего прочего чувством благодарности, чувством материнства, сыновства или супружества, иначе говоря чувствами объективными и глубоко нравственными, которые (чувства) однако отсутствуют в чувстве любви ко всем остальным ближним. Чувство предпочтительной любви самовозникающее, естественнейшее из чувств человека, заложенное в его природе, против которого прегрешает либеральный космополитизм, не имеющий сам никакого отношения к христианству.

Характерным примером предпочтительной жертвенной любви может служить воинская служба, да и сама война. Как воинская служба, так и война не есть что-либо запрещенное христианством. Не лишним будет сказать, что церковный собор в Арле, в 314 году анафематствовал всякого отказывавшегося от военной службы и прикрывавшегося при этом христианским исповеданием. Христианству вообще свойственно глубокое различение вынужденного убийства на поле брани, при защите ближних и убийства из личных корыстных побуждений. Св. Афанасий Александрийский в своем послании к монаху Аммуну, писал, что: «великих почестей сподобляются доблестные в брани, и им воздвигаются столпы, возвещающие превосходные их деяния. Таким образом, одно и тоже, смотря по времени и в некоторых обстоятельствах, непозволительно, а в других обстоятельствах и благовременно, и допускается, и позволяется» (Книга правил). Так же и Св. Василий Великий свидетельствует, что и другие Отцы Церкви не вменяли убиения на брани за убийство (13 правило Св. Василия Великого).

«Заповедью о любви ко врагам, – пишет известный православный богослов, профессор А.Ф. Гусев, – безусловно не отвергается война. Эта заповедь только тогда исключала бы войну во всех случаях, если бы она устраняла любовь к неврагам нашим и в частности к нашим соотечественникам. На самом деле этого нет. Питать любовь только ко врагам или питать к ним предпочтительную любовь Христос не только нигде не заповедует в Евангелии, но и не мог заповедать. Напротив, мы знаем, что Он освятил и узаконил собственным примером преимущественную любовь к людям, наиболее тесно связанным с нами узами кровного и духовного родства. В известной первосвященнической Своей молитве Спаситель прямо говорит, что Он молится об учениках Своих и о верующих в Него, но не о всем мире (Иоан. 17, 9 и 20), в котором есть закоренелые враги истины и добра»116[1].

Само Евангелие дает положительные примеры подтверждающие наше положение. Так Предтеча Спасителя, Иоанн Креститель пришедшим к нему воинам, на вопрос «что им делать?» (Лук. 3, 14), говорит: «никого не обижайте, не клевещите и довольствуйтесь своим жалованием» (Лук. 3, 12-13), дав тем самым им положительную «профессиональную» заповедь. А ведь воины действительно спрашивали, как им жить, в своей профессии! И Иоанн Креститель не запретил их службу, не назвал ее богопротивной, как это сделал в последствии Лев Толстой и другие пацифисты. Значит христианство не отвергает воинскую службу, которая безусловно является ярким примером преимущественной любви к своему народу, вплоть до отдания за него своей жизни.

Русская история знает не мало величайших христианских подвигов отдания своей жизни за други своя. Интересен в связи с этим известный призыв Владимира Мономаха к удельным князьям, перед походом на половцев, в котором он говорит так: «Вы жалеете людей, а не думаете о том, что вот придет весна, выедет смерд (крестьянин) в поле с конем пахать землю. Приедет половчанин, крестьянина убьет, коня уведет. Потом наедут половцы большой толпой, перебьют всех крестьян, заберут их жен с детьми в полон, угонят скот, а село выжгут. Что же вы в этом-то людей не жалеете? Я жалею их, а потому и зову вас на половцев»117[1].

Таким образом защита своих ближних от вражеских нападений законна для христианства. Средства же и способы защиты ближних своих зависят от средств и способов употребляемых нападающими. Если нападающие убивают или покушаются на убийство, то убийство врагов становится совершенно неизбежным для обороняющихся. При чем совершенно необязательно, что обороняющийся непременно свирепеет и жаждет «упиться кровью» своего врага, им могут двигать совершенно другие, христианские чувства.

«Восставать, – убеждает всех непротивленцев злу, профессор А.Ф. Гусев, – против нашей решимости силою обуздать врагов отечества совсем не следует же ни во имя христианского всепрощения, ни во имя христианского братства. Во-первых, мы уже знаем, что снисходительность должна иметь свои пределы, чтобы не переходить в преступное попустительство зла и в преступное же покровительство ему. Во-вторых, прощать мы обязаны лишь личному своему врагу. Народ же, вредящий благосостоянию наших соотечественников и даже умерщвляющий их, или тоже самое совершающий по отношению к другому какому либо народу, вовсе не есть наш личный враг. Прощать ему мы не имеем ни права, ни оснований. Именно братское то чувство к нашим страдающим соотечественникам или к чужому угнетаемому народу и должно побуждать нас к тому, чтобы защитить и охранить бедствующих собратьев от разного рода Каинов, хотя бы нам самим пришлось не только потерять из-за этого все наше имущество и быть искалеченными, но и лишиться жизни в неизбежной кровавой схватке с упорным и жестоким врагом. Вот какую обязанность налагает на нас христианство своим учением о братстве людей»118[1]…

Самобытность идеала русского Самодержавия и подражательность идеи республики. Великий спор и сегодня ведущийся о России – это спор о ее самобытности. Спор этот ведется о реальности и возможности для нашего Отечества самобытного исторического пути, самобытного мировоззрения, самобытного устройства государственности, самобытных психологических национальных особенностей. Вот уже несколько веков русская публицистика борется за принцип самобытности России, как религиозно-политического мира, отстаивая его реальность и существо перед лицом отрицающих за нашим Отечеством самостоятельной значимости, в череде человеческих цивилизаций.

Самой удивительной составляющей этого процесса было почти абсолютное неучастие в нем академической юридической мысли, которая выказала крайнюю тенденциозность в отношении изучения принципа Самодержавия. Вместо тщательного и глубокого изучения этого самобытного русского принципа государственной власти, правоведы всячески избегали юридического исследования этого термина, не останавливая свое внимание на его национально-правовой уникальности.

В чем же состоит особенность Самодержавной власти?

Одну из ее базовых особенностей подметил, юрист Николай Алексеевич Захаров. «С одной стороны, – писал он, – ее можно понимать как основное свойство нашей верховной объединенной государственной власти, а с другой – как власть непосредственного волеизъявления, установленную в общих своих чертах в Основных Законах и неограниченную в этой сфере применения или вовсе не упоминаемую, но могущую проявить себя в экстраординарную минуту жизни государства»119[1].

Как власть «непосредственного волеизъявления» Самодержавие не может быть подвергнуто точному юридическому определению, четкому конституциированию. Мы можем дать лишь описательную характеристику Самодержавной власти, которая есть власть «учредительная, умеряющая, последнего решения и внешнего индивидуального олицетворения государственной воли»120[1].

Так же о Самодержавной власти можно сказать, что она власть стоящая выше всех частных интересов и потому есть власть социально нейтральная, уравновешивающая разнонаправленные стремления общества. А потому необходимой для нее сущностью есть действие по особому надправному властвованию или «царской прерогативе», как ее называл Л.А. Тихомиров. Это особое, чрезвычайное и непосредственное волеизъявление в области верховного государственного управления есть одновременно самобытнейшая и наиважнейшая функция Самодержавия. Оно, как властный институт, в лице своего носителя, Государя, прежде всего лично ответственно за выход из чрезвычайных ситуаций в которые попадает государственность и которые никак не могут быть предусмотрены обычным законодательством рассчитанным на результативное функционирование только в режиме стабильного и устойчивого общества. Для любого государства активно участвующего в мировой жизнедеятельности, периоды, в которые требуется прибегание к верховному чрезвычайному управлению, неизбежно прямопропорционально той активной мировой роли которую это государство играет.

Такое чрезвычайное действование по «царской прерогативе», отнюдь не заменяет собою течение государственных дел в порядке обычного законодательства, но лишь создает особый путь для Верховной Власти в чрезвычайных исторических обстоятельствах для государства.

Право в государстве отвечает за поддержание среднего уровня следования в обществе таким понятиям как добро, правда, справедливость, закономерность, в том их понимании какое сложилось в этом обществе. В ситуации же когда государство подвергается неординарному давлению на принципы его общежития или когда решается даже вопрос о его существовании как человеческого сообщества, Верховная Власть не может результативно отстаивать целостность государства не мобилизуя дополнительных своих властных возможностей для возвращения устойчивости подвергающему чрезвычайной опасности обществу. В эти моменты Верховная Власть как бы возвращается к моменту рождения государства, когда Верховная Власть непосредственно отвлекалась на все происходящее с обществом, лично неся все заботы по управлению нарождающегося государства. Никакие отношения в государстве, ни общественные, ни семейные, ни профессионально-сословные, ни личные не избегают в такие периоды усиленного надзора Верховной Власти. Власть не может быть тем, чем она бывает в обычные периода существования государства, когда она есть лишь сила направляющая и контролирующая. Почему собственно и обычное, не чрезвычайное законодательство в такие моменты не соответствует задаче сохранения как жизнедеятельности государства, так и поддержания нравственной законности общежития.

«И вот в эти моменты, – пишет Л.А. Тихомиров, – верховная власть обязана снова делать то, что делала, когда еще не успела построить государства: должна делать сама, и по усмотрению совести, то, чего не способно сделать государство»121[1].

Иначе говоря сфера чрезвычайного управления, законодательства, суда есть сфера творческого действия Верховной Власти Самодержавия, свободной от внешних юридических стеснений, тогда как действие вне чрезвычайного управления в этих сферах в силу обычного администрирования, законодательства и суда, есть простое применение закона к различных случаям управления.

Можно так же сказать, что чрезвычайное управление, входит в область верховного, или личного управления Самодержца как самая сложная и самая самобытная часть его государственных обязанностей.

Другими словами «чем важнее вопрос управления, чем заветнее он для национальных интересов русского народа, охранение и защиту которых провидение и история концентрировали в руках Всероссийского Самодержца, – тем нужнее Его личная инициатива, Его верховный надзор и непосредственное вмешательство»122[1].

Есть что-то трудно формулируемое, и действительно удивительное в русской монархии – завораживающей своей исторической славой, военной и государственной мощью и широтой, и одновременно потрясающей своей патриархальной семейной интимностью и христианской незлобливостью и милостью.

В Монархии, в отличие от любой по другой власти, есть что-то глубоко личностное, человеческое, персонифицированное, понятное, знакомое и родное для русского человека, но одновременно в области исполнения своих державных обязанностей, и что-то неимоверно возвышающееся, над жизнью простого человека, несоизмеримое со значением жизни простого человека, несоизмеримое как жизнь полководца и рядового солдата.

Есть в Монархии какая-то особая привлекательность, особое обаяние, способное подчинять себе сердца людей даже борющихся с ней. В этом смысле, очень показателен рассказ Ивана Солоневича о двух своих приятелях студентах (оба члены революционных партий, один польской национальной, другой социалистической). Во время празднования 300-летия царствования Дома Романовых, Иван Солоневич и эти два студента оказались в С.-Петербурге свидетелями проезда Государя и восторженного приветствия его народом, с криками «ура». Увидев Государя, студенты позабыли по-видимому все свои предубеждения перед царской властью и с абсолютным восторгом, и радостью возглашали русское «ура» проезжавшему Императору. Сработала какая-то метафизическая, таинственная сила обаяния Помазанника Божия, неизъяснимая человеческим языком. Личность это вообще всегда тайна, постичь которую до конца нет никакой возможности, тем более личность Помазанника Божия, сердце которого в «руце Божией».

Мощь монархической власти способна увлечь за собой миллионы людей и не в последнюю очередь личными и династическими качествами ее носителей. С одной стороны нацию привлекает в Монархии, то что Царская Семья как и все ее подданные живет семейной жизнью с по человечески всем понятными личными горестями и радостями, так же как и у всех в царских семьях рождаются дети, женятся молодые, умирают старики и т. п.; с другой стороны нация видит, что при общей всем семьям (в том числе и царской) обыкновенности воспроизведения «рода людского» по заповеди «плодитесь», весь круг личностный и семейный в семье Царской подчинен главному царскому служению на посту главы государства и нации.

Эта одновременность обыкновенности Государей в семейной жизни и уникальность в служении государственном, делает их одновременно и личностно понимаемыми и метафизически почитаемыми.

В республике же подобной метафизики власти нет, в ней господствует физика количества, поддерживающего или просто открыто не бунтующего большинства; в ней (в самой власти) нет ничего личностного, у нее нет никакого своего лица (человеческого, персонифицированного), нет человеческой связи с нацией, ее нельзя любить, как можно любить, Царя как личность.

Президентство, как институт, к которому пришла республика, видя крайнюю неэффективность парламентского государственного строения, ничего не меняет. Личность президента скована и парализована как своими партийными политиканами и финансистами приведшими его к власти, так и политической оппозицией заставляющей больше думать о том как вернуть долги «друзьям» за поддержку и как побороть «недругов» ведущих непрерывную политическую гражданскую войну, чем о нуждах нации и интересах государства. Срок президентства столь мал, что президент живет от выборов до выборов в постоянной борьбе за власть, в которой невозможно отдавать все силы управлению государством.

При сравнении республики и монархии, власти единоличной и власти партийно-избирательного большинства, напрашивается сравнение роли любовника и мужа в жизни женщины. Для республики соответственно это президент, а для монархии Государь.

Восемь или пять лет, четыре или неполный срок (такое тоже ведь не редко) пребывания у власти демократических президентов – это срок ничтожный, для того чтобы сложились серьезные отношения (личностные) между Правителем и народом. Президенты для нации остаются всегда любовниками, которых ждет неминуемое охлаждение и даже почти всегда ненависть и презрение, равные силе первоначального увлечения ими. Нация всегда остается обманутой в своих нравственных ожиданиях, она ждет пожизненного или вековечного (при наследственной монархии) союза, обоюдной любви и согласия, мудрого руководства ее духовной жизнью и экономическим хозяйством, а получает лишь очередную любовную интрижку на несколько лет, заканчивающуюся почти всегда очередным обиранием простодушной «жены-нации» своим неверным кратковременным любовником и его товарищами по партии. Политические партии, выступают в республике в роли сводников предлагающих нации своих политических «ловеласов», профессиональных соблазнителей, «любовников». Демократические правители, как никому не нужные неудачники в семейной жизни, пристраиваются только благодаря опыту, энергии и деньгам «сватающих». Нация развращается, от частой смены своего руководителя по жизни, перестает уже особо интересоваться, кто с ней живет, какой сейчас «мужчина» в Доме.

В Монархии власть, одним из главных принципов которой является династичность, входит с нацией в самую крепкую связь, связь общей историей. На каждого представителя царствующей Династии нация, кроме личного отношения к делам и личности конкретного царствующего Государя, распространяет еще и отношение выработанное к его предкам. Связь, переходящая в родственность, подчинения и властвования устанавливается глубже и сильнее.

Вообще параллель личного и общественного во власти очень важна. Для Монархии очень существенно, не только положительное отношение к монархическому принципу властвования в общем, но еще и личностное отношение к каждому царствующему Монарху в частности.

Так же как любовь глубже влюбленности, и как единение любящих супругов сильнее, чем любящихся любовников, так и связь между властью и нацией, более значима в монархическом государстве, чем в республиканском…

Таким образом в споре о самобытности России, идеал Русского Самодержавия, составляющими которого являются понятия Верховенства, Самодержавия и Неограниченности его Верховной Власти, – был и должен остаться одним из главных пунктов идейного противостояния православных монархистов и современных демократов.

Верховенство Самодержавной власти. Принадлежащая Государю Императору власть верховна, самодержавна и имеет божественное освящение. По мнению юриста Н.А. Захарова, можно говорить о родственности понятий «верховенства» и «неограниченности». «Термин “верховная”, – говорит он, – отмечает, так сказать, положительную сторону, а термин “неограниченная” – отрицательную одного и того же явления».

На той же точке зрения стоит и профессор В.Д. Катков, когда говорит: «Верховная Власть, по самому существу этого понятия, не ограничена юридически, ибо если бы она была юридически ограничена, она не была бы Верховной Властью – верховной была бы власть ограничивающая»123[1].

При этом Верховной Царская власть именуется, потому что она является властью наиглавнейших, окончательных, чрезвычайных и крайних решений в области управления государством, властью учредительной, основополагающей, правообразующей. Таковые решения не могут быть прописаны в обычном законодательстве, почему, собственно, и являются сугубой прерогативой воли Государей. Такие решения называются Высочайшими волеизъявлениями, поскольку им обязаны подчиниться все служебные государственные власти и все подданные государства. Исходя из своего Верховенства власть Самодержца является универсальной властью в государстве, единственной хранящей в себе все функции государства, как исполнительную, законодательную, так и судебную, в полном их объеме. Верховной Самодержавная власть называется еще и потому, что выше ее юридически в государстве нет никакой другой власти.

Посему глубоко прав профессор В.Д. Катков, когда пишет, что: «Нет в мире власти, кроме Престола Божия, которая могла бы привлечь Верховную Власть русского Императора к отчету и ответственности за Его деяния по управлению страной». Верховная Власть «может изменять законы, приостанавливать и издавать новые, но не может нарушать их, не может делать правонарушений, ибо правонарушение есть акт, не одобряемый ни моралью, ни законами, и акт, не согласный с представлением о нравственном и легальном величии Власти, так как предполагает наличность другой высшей легальной силы, служащей источником права и ограничивающей признанную законами Верховную Власть»124[1].

Власть Самодержца называется Верховной еще и в силу ее надправного, стоящего выше или вне законного положения, именно потому, что она сама является свободной, самостоятельной, независимой и учредительной властью в отношении самого законотворчества. Она творец государственных законов, потому и не может быть подчинена, сама своему творению.

У митрополита Филарета, читаем: «Царь, по истинному о нем понятию, есть Глава и Душа Царства. Но вы возразите мне, что Душой государства должен быть закон. Закон необходим, досточтим, благотворен; но закон в хартиях и книгах есть мертвая буква, ибо сколько раз можно наблюдать в царствах, что закон в книге осуждает и наказывает преступление, а, между тем, преступление совершается и остается ненаказанным; закон в книге благоустрояет общественные звания и дела, а, между тем, они расстраиваются. Закон, мертвый в книге, оживает в деяниях, а верховный государственный деятель и возбудитель и одушевитель подчиненных деятелей есть Царь»125[1].

Но одновременно Самодержавная власть действует и по писанному закону, во имя исполнения закона, почему и является защитницей законности в государстве, хотя, одновременно, в любой момент может придать законам необходимый ей смысл и форму.

Верховенство в Самодержавном государстве принадлежит Помазаннику Божию, лицу физическому, фактически олицетворяющему саму государственную силу России. Посему, как глубоко правильно описывал сущность Самодержавия, профессор П.Е. Казанский: «Власть есть воля, на основании права распоряжающаяся силой. Таким образом во главе государства Русского стоит воля физического лица. Сила, которой она распоряжается, есть сила русского государства, русская сила, русская мощь. Русское право принимает все возможные меры для того, чтобы Верховная Власть была просвещена всеми данными знания, гения и опыта, которыми обладает русский народ, чтобы она нашла себе организованную поддержку со стороны воль всех русских граждан, была в единении с ними, а равно чтобы она могла действительно опираться на всю русскую мощь, так как только при этих условиях государство может двигаться вперед. Верховная Власть имеет право надправных решений при помощи русской силы»126[1]