Читать книгу Тайны Русской Империи - - Страница 9

История развития русской консервативной мысли. В ответ на «идеи 1789 года», на всевозможное вольнодумство, масонство и безбожие Империя реагировала стихийным охранительством своих традиционных устоев: Православной Церкви, Самодержавного Царства и господства русской народности». Противясь революционному разрушению, начинало выкристаллизовываться консервативное мировоззрение, требовавшее от правительства российского более «мудрости хранительной, нежели творческой», по словам Н.М. Карамзина.

Слово консерватизм произошло от французского слова «conservatisme» и от латинского «conservo», что значит охраняю, сохраняю. Консерватизм как система взглядов отстаивает и охраняет традиционный церковный, государственный и общественный порядок, в противоположность либерализму требующему прогрессивных модернизаций и реформ.

Как определенный исторический термин консерватизм генетически связан с французской революцией 1789 года, как религиозно-философская и политическая реакция на нее (Берк, де Местр, Шатобриан).

В области политики для консерватизма характерен призыв к укреплению церковного влияния в обществе, единоличности и централизованности Верховной власти, усилению мощи государства и дееспособности армии, и, соответственно, противодействие секуляризации общества, чрезмерному расширению самоуправления, пропаганде пацифизма и демократического принципа власти.

Не разделяя либеральной теории прогресса, консерватизм сохраняет традицию, в которой прошлое не умирает, а консервируется для настоящего; прошедшее не исчезает без следа, а хранится для настоящего и для будущего в народных традициях.

Настоящее для консерватизма имеет ценность только если оно внося в жизнь новое творчество, соотносится с традицией, прошлым. Творчество настоящего признается консерватизмом если оно творится не из ничего, а из самой традиции, из прошлого и тем самым становится не беспочвенным новым, а глубоко связанным с вековой традицией. Консерватизм – это устойчивость общества и государства во время социальных бурь, внутренняя защита государственного и общественного организма от разрушительных тенденций.

Творчество теоретиков редко получает признание современников – никто и никогда не сможет заранее угадать в какое время тот или иной теоретический опыт будет востребован из под спуда. Современный феноменальный интерес к теоретикам консерватизма, создает уникальную, пожалуй, никогда ранее за последние два века не бывалую, ситуацию глубокой надежды в русском обществе на особую миссию традиционалистской мысли в деле возрождения национального бытия. Русское общество, и что самое удивительное современная властная элита, взращенная демократическими восьмидесятыми и девяностыми годами, начинают если не жить, то говорить языком долголетних изгоев этого же общества и этой же власти – языком консервативного патриотизма. На смену моде на идею революции в XX столетии постепенно – к началу XXI века – приходит мода на идею Империи. Будет ли со временем идея Империи осознанно принята как руководство к государственному строительству или пройдет без большого следа для будущего (как проходили многие другие модные в разное время идеи), сегодня угадать весьма трудно. Сегодня можно констатировать лишь неподдельный интерес к имперским идеям.

В связи с этим умонастроением современного общества перед исследователями русского консерватизма стоит громадная задача переосмысления всей истории русской мысли, перестановка приоритетов и переопределение значения разных мыслителей в общей исторической схеме развития русской мысли.

Нельзя сказать, что консерватизм в России сложился в стройную и разработанную в своих мелочах систему мировоззрения каким-то одним русским мыслителем. Процесс формирования этого особого русского взгляда на мир и на все происходящее в нем имел долгую историю и многие деятели русского мира могут считать себя творцами русского консервативного мировоззрения. Империя воспитала целую плеяду консерваторов, наиболее яркими представителями которого были Н.М. Карамзин, славянофилы, М.Н. Катков, Н.Я. Данилевский, К.П. Победоносцев, Н.Н. Страхов, К.Н. Леонтьев, Л.А. Тихомиров и другие, о которых и будет речь впереди.

Философ-историограф Н.М. Карамзин. Знаменитый историк Николай Михайлович Карамзин (1766-1826) получавший (31 октября 1803 года) от Императора титул историографа и 2000 рублей ежегодной пенсии, для написания полной истории России уже к 1816 издает первые восемь томов «Истории Государства Российского». Тираж в 3.000 экземпляров распродается в абсолютно рекордные сроки – за 25 дней. В 1821 – выходит 9 том, в 1824 – 10-й и 11-й тома. Последний том (двенадцатый) оставшийся не дописанным, издает в 1826 году по рукописям – Д.Н. Блудов.

Но не только этим капитальным историософским трудом вошел Н.М. Карамзин в историю русской консервативной мысли. В 1811 году по настоянию Великой княгини Екатерины Павловны историограф пишет записку «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях». Эта первое консервативное произведение, которое по праву может быть названо классическим для русского политического мировоззрения.

Н. М. Карамзин читал в Твери свою записку Императору Александру I, тот отнесся к нему холодно, поскольку находился тогда под обаянием М.М. Сперанского. Но уже через несколько лет, после Отечественной войны и Заграничных походов отношение к Н.М. Карамзину изменилось. «Мнение русского гражданина» о Польше (1819 или 1816?) написано уже по просьбе самого Императора.

Белинский говорил, что с Н.М. Карамзина «началась новая эпоха русской литературы», что он создал русскую читающую публику. То же самое можно сказать и о русской консервативной литературе. С записки Н.М. Карамзина «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» начала по сути свою историю современная русская консервативная доктрина.

Это одно из наиболее ярких исповеданий философско-политического консерватизма, не осталось неоцененным царствовавшим Государем. В 1816 – по свидетельству Д.Н. Блудова, Император Александр I наградил Н.М. Карамзина Аннинской лентой, при чем как сам указал не столько за «Историю Государства Российского», сколько за «Записку о древней и новой России».

Печатная судьба «Записки о древней и новой России», а настоящее, авторское ее название «О древней и новой России, в ее политическом и гражданском отношении» удивительна. Будучи безусловно, одним из классических произведений консервативной мысли в России, отдельным изданием она была напечатана только в 1914 году, более чем через сто лет после написания.

А между тем попыток опубликовать ее было не мало. Так, великий А.С. Пушкин хотел напечатать ее в своем «Современнике» и предваряя это событие, представлял сочинение читателям журнала, как «красноречивые страницы» писанные «со всею искренностию прекрасной души, со всею смелостию убеждения сильного и глубокого»80[1].

В 1861 году записка вышла в Берлине. В 1870 году журнал «Русский архив» попытался напечатать записку на своих страницах, но цензура вырезала те страницы в журнале, где был текст Н.М. Карамзина.

В 1900 А.Н. Пыпин в своем третьем издании «Исторических очерков общественного движения в России при Александре I» смог опубликовать записку в разделе «Приложений»…

«Именно Карамзин, – как точно выразился о смысле записке один советский исследователь, – первым заметил, что прививка европейской администрации к русскому самодержавию порождает раковую опухоль бюрократизма»81[1].

Именно Н.М. Карамзин был тем компетентным критиком, знающим историю нашего государства и его политические болезни, которые позволяли ему трезво анализировать пути русской государственности.

Он писал: «Здесь три генерала стерегут туфли Петра Великого; там один человек берет из 5 мест жалование; всякому – столовые деньги… Непрестанно на государственное иждивение ездят инспекторы, сенаторы, чиновники, не делая ни малейшей пользы своими объездами… Надобно бояться всяких новых штатов, уменьшить число тунеядцев на жаловании».

О Петре I Н.М. Карамзин писал (надо подчеркнуть, что писано это в 1811 году): «Он велик без сомнения; но еще мог бы возвеличиться гораздо более, когда бы нашел способ просветить умы Россиян без вреда для их гражданских добродетелей», то есть продолжал он «русская одежда, пища, борода не мешали заведению школ. Два государства могут стоять на одной степени гражданского просвещения, имея нравы различные… Народ в первоначальном завете с Венценосцами сказал им: «блюдите нашу безопасность вне и внутри, наказывайте злодеев, жертвуйте частью для спасения целого», – но не сказал: “противуборствуйте нашим невинным склонностям и вкусам в домашней жизни”»82[1].

И еще: «Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною Петр»83[1].

Карамзин Н.М. первым серьезно и глубоко поставил вопрос о Самодержавии, как о «палладиуме России». В связи с этим он обстоятельно освещал остро дебатировавшийся в те свободолюбивые времена вопрос о том кто выше закон или Государь.

«Самодержавие основало и воскресило Россию: с переменою Государственного Устава ее, она гибла и должна погибнуть, составленная из частей столь многих и разных, из коих всякая имеет свои особенные гражданские пользы. Что кроме единовластия неограниченного может в сей махине производить единство действия? Если бы Александр, вдохновенный великодушною ненавистью к злоупотреблениям самодержавия, взял перо для предписания себе иных законов, кроме Божиих и совести, то истинный гражданин Российский дерзнул бы остановить его руку и сказать: “Государь! ты преступаешь границы своей власти: наученная долговременными бедствиями, Россия пред Святым Алтарем вручила Самодержавие Твоему предку и требовала, да управляет ею верховно, нераздельно. Сей завет есть основание Твоей власти, иной не имеешь; можешь все, но не можешь законно ограничить ее!..” Но вообразим, что Александр предписал бы Монаршей власти какой-нибудь Устав, основанный на правилах общей пользы и скрепил бы оный святостию клятвы. Сия клятва без иных способов, которые все или невозможны, или опасны для России, будет ли уздою для преемников Александровых? Нет, оставим мудрствования ученические и скажем, что наш Государь имеет только один верный способ обуздать своих наследников в злоупотреблениях власти: да царствует добродетельно! да приучит подданных ко благу! Тогда родятся обычаи спасительные; правила, мысли народные, которые лучше всех бренных форм удержат будущих Государей в пределах законной власти; чем? страхом возбудить всеобщую ненависть в случае противной системы царствования»84[1].

Одним из первых он выступил против министерской бюрократии. «Выходило, – пишет он, – что Россиею управляли министры, то есть каждый из них по своей части мог творить и разрушать». Он выступал за Сенат, против министерств и Государственного Совета. Главным образом против ограничения Верховной власти Государя этими бюрократическими инстанциями.

«Россия же существует, – негодует Н.М. Карамзин, – около 1000 лет и не в образе дикой Орды, но в виде государства великого, а нам все твердят о новых образованиях, о новых уставах, как будто бы мы недавно вышли из темных лесов американских! Требуем более мудрости хранительной, нежели творческой»85[1].

Записка М.Н. Карамзина рассуждает о всех сферах политики Александра I. И образование, и финансы, и налоги, и армия, и государственные институты и внешняя политика – ничего не утаилось от пера Н.М. Карамзина. Политической верой, символическим политическим исповеданием его была фраза «Самодержавие есть Палладиум России: целость его необходима для ее счастия». Карамзин Н.М. явился в русской мысли первым мыслителем сформулировавшим принципы консервативного мировоззрения, повлияв на все развитие русской мысли как XIX, так и XX столетий. Следующим шагом стало правительственное формулирование политической аксиомы Российской Империи, получившей название «теории официальной народности».

Теория официальной народности и граф С.С. Уваров. Теорией официальной народности в русской исторической литературе принято обозначать консервативные взгляды в области политики, просвещения, науки и литературы, сформулированные во времена царствования Императора Николая I86[1].

Протоматериалом для теории официальной народности, безусловно явились идеи Н.М. Карамзина (концепция Самодержавия как Палладиум России) изложенные в его записках «О древней и новой России» (для Императора Николая I была сделана специально копия этой записки датированная январем 1826 г.) и «Мнение русского гражданина».

Особую роль в формулировании теории официальной народности сыграл граф С.С. Уваров (1786-1855), занимавший пост министра народного просвещения в 1833-1849 гг. Еще в 1832 году (когда он был товарищем министра народного просвещения) в своей записке на имя Государя Императора С.С. Уваров писал, что «именно в сфере народного образования надлежит нам прежде всего возродить веру в монархические и народные начала». Взгляд о «истинно русских охранительных началах Православия, Самодержавия и Народности, составляющих последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия Отечества» был им сформулирован в докладе о результатах ревизии Московского учебного округа. При своем вступлении в должность министра, извещая об этом попечителей учебных округов С.С. Уваров повторил принцип деятельности министерства: «общая наша обязанность состоит в том, чтобы народное образование совершалось в соединенном духе православия, самодержавия и народности».

Эти идеи всецело были разделяемы и даже вдохновляемы самим Императором Николаем I. Еще в 1826 году при посещении Императорского Московского университета Государь Император выразил желание видеть в студентах университета «прямо русских», указуя на свою политику как на национальную…

На посту министра народного просвещения свою главную задачу С.С. Уваров формулировал так: «Мое дело не только блюсти за просвещением, но блюсти за духом поколения. Если мне удастся отодвинуть Россию на пятьдесят лет от того, что готовят ей теории [революции – прим. М. С.], то я исполню мой дог и умру спокойно».

Наряду с С.С. Уваровым большую роль в формировании теории официальной народности сыграли профессор русской истории Михаил Петрович Погодин (1800-1875) и, академик и профессор русской словесности Сергей Петрович Шевырев (1806-1864). В своей научной и педагогической деятельности в Императорском Московском университете они оба выступали за роль науки и просвещения, как охранительницы и блюстительницы общественного спокойствия, внося своими взглядами определенный вклад в развитие официальной идеологии царствования Императора Николая I. Значительную роль в пропаганде официальной идеологической формулы сыграли и такие ученые, как академик и профессор русской истории Николай Герасимович Устрялов (1805-1870) и некоторые другие крупные ученые.

Следующим этапом истории развития консервативного мировоззрения должно назвать славянофильство, не остановившемся на формуле «Православие, Самодержавие, Народность», а попытавшихся развить ее, особо разрабатывая смысл Православия и народности в этой формуле. Славянофилы первыми широко заявили о русской самобытности, значимости Православной веры, ее отличности от европейских исповеданий, а значит и всей вообще русской цивилизации от европейской.

Философ славянофильства. Киреевский Иван Васильевич. Еще в 1827 году вдохновенный юноша И.В. Киреевский (1806-1856) так сформулировал свой жизненный порыв в письме (1827 год) к А.И. Кошелеву: «Мы возвратим права истинной религии, изящное согласим с нравственностью, возбудим любовь к правде, глупый либерализм заменим уважением законов, и чистоту жизни возвысим над чистотою слога», исповедание чего и явилось дальнейшем его путем в жизни. Молодому литератору прочили славу литературного критика. Заканчивая свое «Обозрение русской словесности за 1829 год» И.В. Киреевский писал: «Судьба каждого из государств европейских зависит от совокупности всех других; – судьба России зависит от одной России. Но судьба России заключается в ее просвещении: оно есть условие и источник всех благ». Уже здесь в первых своих статьях И.В. Киреевский вышел на свои основные идеи о необходимости просвещения России и о его отношении к европейскому просвещению.

Предчувствуя философские возможности И.В. Киреевского А.С. Хомяков в 1848 году адресовал ему дивное стихотворение:

С конца тридцатых, в сороковые годы начинаются споры славянофилов и западников, становясь с каждым годом все непримиримее и непримиримее. Смысл расхождения этих двух групп, пожалуй никто не выразил более кратко и четко, как Герцен. Говоря о И.В. Киреевском, он постулировал, что «между им и нами была церковная стена». И действительно, Церковь, отношение к ней, и более правильно и точно пребывание в Ней или только «около церковных стен» – было тем существенным различием которое уже в свою очередь определяло и другие философские, исторические, политические и прочие отличия сторон.

Писательская активность И.В. Киреевского жестко зависела от возможности напечатать, то что он пишет. От того то все его статьи пишутся только тогда когда у славянофилов появляется возможность издавать какой-нибудь сборник или журнал.

Так в 1852 году в «Московском сборнике» появляется его статья «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России».

«Самое торжество ума европейского, – пишет он в этой статье, – обнаружило односторонность его коренных стремлений; потому что при всем богатстве, при всей, можно сказать, громадности частных открытий и успехов в науках, общий вывод из всей совокупности знания представил только отрицательное значение для внутреннего сознания человека… Многовековой холодный анализ разрушил все те основы, на которых стояло европейское просвещение от самого начала своего развития; так что собственные его коренные начала, из которых оно выросло, сделались для него посторонними, чужими, противоречащими его последним результатам».

В России же, по мнению И.В. Киреевского отсутствовали три основные основы которые действовали в Европе: древне-римский мир, католичество, и возникшая из завоеваний государственность. «Рассудочность, проникавшая римскую жизнь во всех ее проявлениях, отразилась и в умственной особенности Запада, всюду заменяя внутреннее содержание; она заразила собою и западное христианство. Политическая же жизнь Запада основалась на насилии». Насилие в основании и должно в конце концов разрушить просвещенность Запада.

Отсутствие завоевания при начале государства в России, не абсолютность границ между сословиями, правда внутренняя, а не право внешнее, таковы по мнению И.В. Киреевского отличительные черты древне-русского быта.

В святоотеческой мысли, в Православной вере, И.В. Киреевский видел духовную альтернативу европейской образованности, ту альтернативу которая может создать новую русскую философию. Он хотел, «чтобы те начала жизни, которые хранятся в учении Святой Православной Церкви вполне проникнули убеждения всех степеней и сословий наших; чтобы эти высшие начала, господствуя над просвещением европейским и не вытесняя его, но напротив, обнимая его своею полнотою, дали ему высший смысл и последнее развитие, а чтобы та цельность бытия, которую мы замечаем в древней, была навсегда уделом настоящей и будущей нашей Православной России».

В 1856 году в «Русской беседе» была напечатана последняя статья И.В. Киреевского «О необходимости и возможности новых начал для философии».

«Философия на Западе, – говорил он в ней, – дошла до своего крайнего предела развития. Есть желание противопоставить рационализму философские учения основанные на вере, но на деле получается констатация лишь того постулата, что вера несовместима с разумом.

Отпадение Запада от Церкви привело к первому раздвоению «в самом основном начале Западного вероучения, из которого развилась сперва схоластическая философия внутри веры, потом реформация в вере и наконец философия вне веры. Первые рационалисты были схоластики; их потомство называется гегельянцами».

«Чем свободнее, – продолжал он, – чем искреннее верующий разум в своих естественных движениях, тем полнее и правильнее стремится он к Божественной истине. Для православно-мыслящего учение Церкви не пустое зеркало, которое каждой личности отражает ее очертание; не Прокрустова постель, которая уродует живые личности по одной условной мерке; но высший идеал, к которому только может стремиться верующий разум, конечный край высшей мысли, руководительная звезда, которая горит на высоте неба и, отражаясь в сердце, освещает разуму его путь к истине». Он не говорил о простом возобновлении философии Св. Отцов «возникшая из отношения веры к современной образованности, она должна была соответствовать и вопросам своего времени, и той образованности, среди которой она развилась. Развитие новых сторон наукообразной и общественной образованности требует и соответственного им нового развития философии. Но истины, выраженные в умозрительных писаниях Св. Отцев, могут быть для нее живительным зародышем и светлым указателем пути».

«Противопоставить эти драгоценные и живительные истины современному состоянию философии, проникнуться, по возможности, их смыслом, сообразить в отношении к ним все вопросы современной образованности, все логические истины, добытые наукой, все плоды тысячелетних опытов разума среди его разносторонних деятельностей; изо всех этих соображений вывести общие следствия, соответственные настоящим требованиям просвещения, – вот задача, решение которой могло бы изменить все направление просвещения в народе, где убеждения Православной веры находятся в разногласии с заимствованной образованностью» – таков путь обрисовал И. В. Киреевский для русской философии.

Но, в 1856 году И.В. Киреевский приехавший в С.-Петербург к оканчивавшему лицей старшему сыну, заболел холерой и скончался.

Вот как писал в своем некрологе на смерть И.В. Киреевского А.С. Хомяков: «Сердце, исполненное нежности и любви; ум обогащенный всем просвещением современной нам эпохи; прозрачная чистота кроткой и беззлобной души; какая то особенная мягкость чувства, дававшая особенную прелесть разговору; горячее стремление к истине, необычайная тонкость диалектики в споре, сопряженная с самой добросовестною уступчивостью, когда противник был прав, и с какой то нежной пощадою, когда слабость противника была явною; тихая веселость, всегда готовая на безобидную шутку, врожденное отвращение от всего грубого и оскорбительного в жизни, в выражении мысли или в отношениях к другим людям; верность и преданность в дружбе, готовность всегда прощать врагам и мириться с ними искренно; глубокая ненависть к пороку и крайнее снисхождение в суде о порочных людях; наконец, безукоризненное благородство, не только не допускавшее ни пятна, ни подозрения на себя, но искренно страдавшее от всякого неблагородства, замеченного в других людях: таковы были редкие и неоцененные качества, по которым Иван Васильевич Киреевский был любезен всем, сколько-нибудь знавшим его, и бесконечно дорог своим друзьям».

Таинственен путь русских мыслителей, как таинственна и закрыта от людских празднолюбопытных взоров всякая глубокая душа человеческая. Очень сложно объяснить феномен возрастания духа людей сильных, волевых, глубоко верующих и не склонных к публичным рефлексиям своих настроений. Таким феноменом безусловно являлся и другой идеолог славянофильства А.С. Хомяков (1804-1860).

«Боец без устали и отдыха». Философ-славянофил Алексей Степанович Хомяков. Почти все современники, кроме крайних его недоброжелателей, вспоминают о А.С. Хомякове как об очень приятном, энергичном и веселом человеке. Для некоторых внешнее его поведение было трудно соединимо с представлением о серьезности и глубине духовной жизни. И они обманывались, называя А.С. Хомякова человеком сугубо погруженным в бытовой мир деревенской барской жизни. По-видимому Алексей Степанович допускал в свой внутренний мир очень не многих, или даже вообще никого, а приоткрывался он только случайно, да и то лишь внимательным и высокотактичным людям.

Существует рассказ Юрия Самарина об одном виденном им собственными глазами случае из жизни А.С. Хомякова, в котором невольно Самарин стал свидетелем проявления духовного мира знаменитого славянофила. Произошло это вскоре после смерти в январе 1852 года Екатерины Михайловны, жены Хомякова. «Жизнь его раздвоилась, – пишет Юрий Самарин, – днем он работал, читал, говорил, занимался своими делами, отдавался каждому, кому до него было дело. Но когда наступала ночь и вокруг него все улегалось и умолкало, начиналось для него другая пора… Раз я жил у него в Ивановском. К нему съехалось несколько человек гостей, так что все комнаты были заняты, и он перенес мою постель к себе. После ужина, после долгих разговоров, оживленных и его неистощимою веселостию, мы улеглись, погасили свечи, и я заснул. Далеко за полночь проснулся от какого то говора в комнате. Утренняя заря едва-едва освещала ее. Не шевелясь и не подавая голоса, я начал всматриваться и вслушиваться. Он стоял на коленях перед походной своей иконой, руки сложены крестом на подушке стула, голова покоилась на руках. До слуха моего доходили сдержанные рыдания. Это продолжалось до утра. Разумеется, я притворился спящим. На другой день он вышел к нам веселый, бодрый, с обычным своим добродушным смехом. От человека, всюду его сопровождавшего, я слышал, что это повторялось почти каждую ночь».

«Мы не знаем, – писал о А.С. Хомякове с удивлением один из самых глубоких исследователей русской мысли, – как сложился его твердый духовный и умственный характер. Из того, что мы знаем о его молодых годах, сложение его мировоззрения мало объясняется. Создается впечатление, что Хомяков «родился», а не «стал»»87[1].

Но это впечатление и у самого о. Георгия Флоровского вскоре заменяется убеждением, что цельность духа у А.С. Хомякова это результат его закаленности, прошедшей быть может через многие испытания и искушения, о которых история русской мысли просто не знает из-за отсутствия свидетельств.

В 1837 году умирает А.С. Пушкин, постепенно начинает ослабевать поэтический накал начала XIX столетия, приходит время философских размышлений. В преддверии знаменитых «сороковых годов» со статьи «О старом и новом» (1839) по сути начинается печатная проповедь славянофильского учения. Встает во весь свой гигантский рост вопрос о самобытности России, о ее дальнейшем онтологическом выборе пути развития.

Хомяков А.С. оптимистически утверждал этот новый путь в своем рассуждении «о старом и новом». «Мы будем продвигаться вперед смело и безошибочно, – писал он, – занимая случайные открытия Запада, но придавая им смысл более глубокий или открывая в них те человеческие начала, которые для Запада остались тайными, спрашивая у истории Церкви и законов ее – светил путеводительных для будущего нашего развития и воскрешая древние формы жизни русской, потому что они основаны на святости уз семейных и на неиспорченной индивидуальности нашего племени. Тогда, в просвещенных и стройных размерах, в оригинальной красоте общества, соединяющего патриархальность быта областного с глубоким смыслом государства, представляющего нравственное и христианское лицо, воскреснет древняя Русь, но уже сознающая себя, а не случайная, полная сил живых и органических, а не колеблющаяся вечно между бытием и смертью».

Сам А.С. Хомяков был удивительно разнообразным человеком. Его дочь, Мария Алексеевна вспоминала о своем отце так: «А<лексей> С<тепанович> любил всякое состязание (соревнование) словесное, умственное или физическое; он любил и диалектику, споры и с друзьями, и с знакомыми, и с раскольниками на Святой (в Кремле), любил и охоту с борзыми, как природное состязание, любил скачки и верховую езду, игру на биллиарде, в шахматы и с деревенскими соседями в карты в длинные осенние вечера, и фехтование, и стрельбу в цель» (Отдел письменных источников Государственного Исторического Музея). Он был столь многосторонен, что С.Т. Аксаков, говорил о нем, что «из Хомякова можно выкроить десять человек, и каждый будет лучше его».

Во всем этом он был абсолютно неподражаем, обаятелен и запоминаем. Хорошо его знавшие, вспоминали, что основными чертами его характера были простота и веселость.

В «Былом и думах» Герцен (идейный противник славянофильства) писал о Хомякове следующим образом: «ум сильный, подвижной средствами и неразборчивый на них, богатый памятью и быстрым соображением, он горячо и неутомимо переспорил всю свою жизнь. Боец без устали и отдыха, он бил и колол, нападал и преследовал, осыпал цитатами и остротами»88[1].

Одной из главных тем размышлений А.С. Хомякова, была тема Церкви, смысл которой идеально передает название одной из его работ – «Церковь – одна». Он очень тонко чувствовал отличность Православной Церкви, от католичества и протестантства и много писал об этом. Веру он понимал как общее дело. «Ты понимаешь писание, во сколько творишь дела угодные мудрости в тебе живущей. Но мудрость, живущая в тебе, не есть тебе данная лично, но тебе, как члену Церкви, и дана тебе отчасти, не уничтожая совершенно твою личную ложь, – дана же Церкви в полноте истины и без примеси лжи. Посему не суди Церкви, но повинуйся ей, чтобы не отнялась от тебя мудрость».

Церковный опыт, святоотеческая традиция были главными мерилами церковности в его трудах. Католическому авторитету он противополагает свободу, но свободу основанную не на праве, а на обязанности и единомыслии с Церковью.

Из учения о Церкви А.С. Хомяков выводит и свою антропологию, главным постулатом которой есть утверждение не самодостаточности личности, как таковой. «Отдельная личность, – утверждает А.С. Хомяков, – есть совершенное бессилие и внутренний непримиримый разлад»89[1].

Он говорит о том, что в каждой личности борются два начала: свободы и необходимости. Исходя из такого понимания, он выделяет два типа личности: одни в которых преобладает принцип свободы (иранский тип как он называет), другие в которых господствует принцип необходимости (кушитский). Окончательное раскрытие иранского типа личности, он видит в христианстве.

Основой его гносеологии был постулат о том, что «истина, недоступна для отдельного мышления, доступна только совокупности мышлений, связанных любовью», при чем любовью именно христианской и в Церкви. «Познание божественных истин, пишет А.С. Хомяков, – дано взаимной любви христиан, и не имеет другого блюстителя кроме этой любви».

Таким образом, любой философский или историософский вопрос для А.С. Хомякова был неотъемлемо сопряжен с христианским учением. Это не было случайностью, поскольку сам А.С. Хомяков стремился к построению именно «христианской философии». Все, что он делал он делал с убеждением, что поймут его только потомки. Так еще в 1845 году в письме к Юрию Самарину он писал: «Мы должны знать, что никто из нас не доживет до жатвы и что наш духовный и монашеский труд пашни, посева и полотья есть дело не только русское, но и всемирное». А позже тому же Самарину он напишет такие строки: «Мы передовые; а вот правило, которого в историях нет, но которое в истории несомненно: передовые люди не могут быть двигателями своей эпохи; они движут следующую, потому что современные им люди еще не готовы. Разве к старости иной счастливец доживет до начала проявления своей собственной, долго носимой мысли»…

Не смотря на известное красивое герценовское выражение об одном сердце у западников и славянофилов, нужно сказать, что дальнейшее развитие этих учений с каждым новым поколением все более расходилось во взглядах друг от друга. И камнем преткновения в их взаимоотношениях, пунктом их размежевания явился вопрос о «самобытности» России. Родовая болезнь нашего интеллигентного общества – «европейничанье», неверие в Россию и очарование Европой, прогрессом и революцией все более противополагали друг другу духовных наследников западников и славянофилов.

Великий борец с «европейничаньем». Данилевский Николай Яковлевич. Свою самую известную историософскую книгу «Россия и Европа» Данилевский начал писать с осени 1865 года90[1].

Ф.М. Достоевский писал о книге «Россия и Европа», что она «будущая книга всех русских»91[1].

Основные положения Н.Я. Данилевского: нет единой человеческой истории, а есть череда сменяющих друг друга цивилизаций, проходящих в своей истории детство, зрелость и дряхлость. Все цивилизации реализовывались в какой-нибудь одной из четырех сферах: религиозной, культурной, политической или экономической, и только в славянской, как надеялся Н.Я. Данилевский, осуществится четырехосновных, объединяющий в себе все сферы, культурно-исторический тип.

Большинство дальнейших работ Н.Я. Данилевского92[1] посвящено политическому разбору положения России в мировой политике 70-х годов XIX века. Рассмотрение войн – франко-прусской (1870–1871) и русско-турецкой (1877–1878) – продемонстрированное Н.Я. Данилевским в обширных статьях «Россия и франко-германская война» и «Война за Болгарию» можно признать за образцовое аналитическое исследование геополитических столкновений того времени. Историческая конкретика тем, рассматриваемых в этих статьях Н.Я. Данилевского, возможно не всегда имеет внеисторическое значение, зато сама система взглядов на внешнюю политику России, безусловно, важна и интересна сегодня. Итоговой теоретической работой, возводящей конкретные исторические размышления первых двух работ на уровень сверх исторических обобщений, является статья «Горе победителям» (по мнению Н.Н. Страхова это лучшая политическая статья XIX столетия на русском языке), посвященная все той же теме – «Россия и Европа», их взаимоотношениям.

Приведя резкие исторические доводы в первых двух статьях о враждебности Европы как политического организма в отношении России, Н.Я. Данилевский в своей третьей статье вопрошает: «Не до очевидности ли ясно, что, по крайней мере в политическом отношении, Россия к Европе не принадлежит?».

Антагонизм между Европой и Россией (анти-Европой, как ее называет Н.Я. Данилевский) стоит на совершенно неустранимых, причинах. Он видит три причины такого положения – особенно ярко на примере восточного вопроса. Первая: Россия – самое сильное славянское государство, вокруг которого и группируются другие славянские племена; вторая – это стремление англо-саксов к морскому владычество, в том числе и на азиатском материке, а третья состоит для него в противоположности православия и католицизма, покровителем которого выступала традиционно Франция. Отрицательное же отношение Германии к России он выводит из того постулата, что вообще все могущество Германии зиждется на славянском элементе, частью уничтоженном, частью же подчиненном во времена средневековья. И те, и другие никогда не забывали об этом.

«Антагонизм Европы и России, – писал он, – не только сохранится по-прежнему, но будет все возрастать и возрастать, – по мере возрастания внутренних сил России, по мере пробуждения и уяснения народного сознания, как русского, так и других славянских народов».

Всякий организм, по мнению Н.Я. Данилевского, если он самостоятелен по отношению к своим соседям, то и не может не быть противоположен другим, так как он не слился со своими соседями, а значит, ощутил свою противоположность и самостоятельно самоорганизовался в отдельный мир. Воспринимая Европу как совокупное политическое целое, находящееся рядом с Россией и противоположное ей, он видит антагонизм Европа – анти-Европа как Европа – Россия.

Что же такое Европа в политическом смысле? По Н.Я. Данилевскому, это вся совокупность европейских государств, внутренне осознающих себя как единое политическое целое, которое не всегда видно во внутриевропейских отношениях, когда речь идет об отстаивании сугубо национальных дел. Но политическое единство Европы осязаемо обнаруживается всякий раз, когда ее интересы сталкиваются с интересами России.

Рассматривая печальные последствия Берлинского конгресса 1878 года, Н.Я. Данилевский писал: «Если настоящая война, все ее жертвы, все горе нами перенесенное, все ошибки нами сделанные, все криводушие наших противников и союзников, все оскорбления нами претерпенные – будут иметь своим результатом, что факт этот (факт антагонизма Европы и России – прим. М.С.) достигнет наконец до нашего сознания, станет нашим политическим догматом, то, несмотря на всю горечь испитой нами чаши, мы не напрасно воевали, не напрасно тратили достояние и кровь России. Такой результат был бы драгоценнее всяких материальных приобретений, всякого видимого успеха, даже такого как овладение проливами и водружение креста на куполе святой Софии».

Именно политическим догматом Н.Я. Данилевский хотел видеть осознание русским обществом противоположности и враждебности политических устремлений России и Европы. Только подобное догматизирование способно (по его мнению) сохранить Россию от перманентных неудач в отношениях с Европой. России совершенно не нужно сохранять равновесие сил в Европе, и ее политика должна стать открыто русской, а не «русско-европейскою» или «европейско-русскою».

Россия, по Н.Я. Данилевскому, должна перестать считать себя членом европейской политической системы, поскольку Европа показывает враждебное единство всякий раз, когда дело касается русских интересов. Выход России из европейской политической системы не предполагает разрыва всех дипломатических отношений с европейскими государствами. Н.Я. Данилевский также отнюдь не считал нужным безрассудно нападать на Европу, испытывая военное счастье на полях сражений, а хотел лишь изменения сущности направления русской политики. «Выступить из европейской политической системы, – писал Н.Я. Данилевский, – значит: не принимать к сердцу европейских политических интересов, смотреть на дело как оно есть и не закрывать глаза перед очевидностью, не принимать созданных себе призраков за действительность; где есть враг – там и видеть врага, а не считать его за друга, прибегая ко всевозможным фикциям, чтобы совершить эту метаморфозу, не на деле, конечно, а в собственном своем воображении».

В статье «Несколько слов по поводу конституционных вожделений нашей либеральной прессы» Н.Я. Данилевский касается вопроса о Верховной Власти в России. Осознавая, что все формы власти – монархические, аристократические и демократические – несовершенны и никогда не смогут стать абсолютно идеальными, он выдвигает критерий исторической применимости при решении вопроса о лучшем принципе власти для каждого конкретного народа и государства: «Вопрос о лучшей форме правления для известного государства решается не политическою метафизикой, а историей». При этом, отрицая необходимость и даже возможность введения в России конституции, он видел абсурдную нелепость в идее чистой демократии, предполагающей главным своим политическим догматом Верховную Власть народа в государстве. Отрицая наличие воли у народа для выполнения огромного количества дел государственных, Н.Я. Данилевский считал также, что народное просвещение не способно сделать из народа верховного владыку своего государства, поскольку предметы государствоведения требуют огромных знаний и постоянной практики, чего никакое общеобразовательное просвещение неспособно дать. Основная масса народа просто не имеет свободного от постоянного материального труда времени для серьезного просвещения. А потому в требовании конституции и народного волеизъявления Н.Я. Данилевский не находил ничего, кроме всегдашнего желания нашей интеллигенции перенять европейские политические институты, то есть «поевропейничать».

То же подражательство Н.Я. Данилевский видит и в вопросе о происхождении нашего нигилизма (в одноименной статье). Разбирая работу одного современного ему публициста, преодолевшего в своем сознании нигилизм, Н.Я. Данилевский указал на то, что наш нигилизм – это явление не специально и самобытно наше, а «благоприобретенное», все оттуда – же из Европы. «Самостоятельность наша, – пишет он, – в деле нигилизма оказалась только в одном, – в том, в чем всякая подражательность самостоятельна, именно мы утрировали, а следовательно, и окарикатурили самый нигилизм, точно также как и новейшие методы утрируются и принимают вид, переходя на головы, плечи, талии провинциальных модниц и франтов».

Для Н.Я. Данилевского лучшим доказательством несамостоятельности и подражательности нашего нигилизма явилось то, что он народился на свет как раз во времена реформ Императора Александра II, во время наиширочайших гражданских свобод и государственных перемен. «Какое, – вопрошал Н.Я. Данилевский, – доказательство подражательности, несамобытности, беспочвенности нашего нигилизма может сравниться с этим совпадением?»

Конечно, Н.Я. Данилевский понимал, что нигилизм имел свои корни в русском обществе и прежде всего в сороковые и пятидесятые годы, годы когда западничество выступило с сознательным требованием подражания Европе, вытравляя понемногу все самобытные начала. Русское общество в те времена уже было подготовлено к восприятию любого содержания переносимого из «страны великих чудес»…

Одним из самых рьяных и недобросовестных критиков Н.Я. Данилевского вероятнее всего был В.С. Соловьев, который часто упрекал Н.Я. Данилевского в том, что тот променял «христианский универсализм» на племенной национализм или панславизм. Утверждалось это, конечно, в связи с книгой «Россия и Европа», которую В.С. Соловьев не стеснялся в частной переписке называть «Кораном всех мерзавцев и глупцов»93[1].

Пожалуй никто так не ругал Н.Я. Данилевского как В.С. Соловьев, – именно ругал, потому что назвать как-нибудь иначе оценки, подобные приведенной выше, не представляется возможным. Здесь видна некоторая личная «задетость» В.С. Соловьева, которая быть может легче понимаема после прочтения большой статьи «Владимир Соловьев о православии и католицизме». Статья была опубликована в «Известиях Славянского общества» в марте 1885 года и в ней Н.Я. Данилевский вскрывает не только частную неправоту В.С. Соловьева в отношении Православия, но и делает гораздо более важные выводы о способе мышления и построении доказательств, свойственных В.С. Соловьеву.

Данилевского Н.Я. крайне удивило, что в своих работах В.С. Соловьев предлагает смиренному православному Востоку отказаться от своих византийских корней и повиниться перед римским католичеством. Сам В.С. Соловьев, рассматривая церковную историю, принял безапелляционно сторону римского папизма в вопросе раскола XI столетия, причем сделал это с явными тенденциозностью и схематичностью, свойственной соловьевскому мышлению вообще. «Опыт нам показывает, – пишет Н.Я. Данилевский, – что главный недостаток или порок философствующих умов, то есть метафизически философствующих, есть склонность к симметрическим выводам. При построении мира по логическим законам ума, является схематизм, и в этих логических схемах все так прекрасно укладывается по симметрическим рубрикам, которые, в свою очередь, столь же симметрически подразделяются. Затем находят оправдание этому схематизму в том, что будто бы он ясно проявляется в объективных явлениях мира».

Крайне схематизируя исторический процесс, В.С. Соловьев находит, что от начала человеческой истории Восток всегда противополагался Западу, на что Н.Я. Данилевский разумно возражает, что древний мир (как мы его знаем) представлял из себя только Восток (Египет, Вавилония и т. д.) и в те времена не было никакого Запада, никакой Европы. В дальнейшем своем рассуждении В.С. Соловьев выставляет тезис, что на Востоке человек всегда подчинялся во всем сверхчеловеческой силе, а на Западе человек был всегда самодеятельным существом. Здесь схематизм и симметричность вновь подводят логику В.С. Соловьева, так как он «забывает» о рационалистически настроенном Китае, никогда не заботившемся о сверхъестественных силах, на что и указывает ему Н.Я. Данилевский.

Все эти исторические выкладки делаются В.С. Соловьевым, для того чтобы перейти к излюбленной им теме религиозного объединения и рассуждению о винах восточных церквей перед римскою в деле раскола XI столетия. Н.Я. Данилевский же в своей ответной статье вообще отрицает разделение Церкви, так как «если разуметь под церковью таинственное тело Христово, тело, коего Он глава, и одушевляемое Духом Святым, – а ведь так понимает церковь г. Соловьев, – то ведь тело это есть святой таинственный организм в реальном, а не метафорическом только смысле; а ежели организм, то и индивидуальность – особь особенного высшего порядка. Как же может тело это разделиться, оставаясь живым, сохраняя свою живую индивидуальность? Недопустимость, невозможность этого очевидны». Н.Я. Данилевский настаивает на отпадении западной церкви от Вселенского Православия.

В этой полемике поднимается вопрос и о Filioque. В.С. Соловьев вопрошает: имеет ли оно отношение к букве символа веры или к его содержанию? Н.Я. Данилевский утверждает, что католическое прибавление к Символу Веры является умалением Третьей Ипостаси Святой Троицы, а потому православным должно опасаться неправославных учений римо-католиков. На излюбленный же вопрос всех филокатоликов каким же Вселенскими Соборами осуждено католическое учение о Filioque, – Н.Я. Данилевский убедительно отвечает: на всех Соборах, на которых и был установлен Никео-Цареградский Символ Веры как неприкосновенный и неизменяемый.

Все остальные неправославные учения римского католицизма: непорочное зачатие Пресвятой Девы Марии и непогрешимость папы, говорящего ex cathedra, по Н.Я. Данилевскому происходят из-за неправильного понимания догмата о Церкви, что сначала было выражено «еретическим поступком» (разрывом со Вселенскою Церковью в XI веке), а затем логически было закреплено и «еретическим словом» на Ватиканском соборе, принявшем догмат о непогрешимости пап, оправдывающий уже все прошлое, настоящее и будущее действие римского католицизма.

Резкое неприятие идей В.С. Соловьева (причем излюбленных им идей о соединении католицизма с Православною Церковью) и указание на «подпихивания, подталкивания и перемещения фактов, ради умещения их в схему» обоснованно Н.Я. Данилевским с крайне редким для 80-х годов XIX столетия знанием церковной и византийской истории, что не могло не задеть гордого философа. Дальнейшая борьба с идеями Н.Я. Данилевского еще долго не могла успокоить быстрого на обличение пера В.С. Соловьева. Умерший в 1885 году Николай Яковлевич94[1], к сожалению, не мог уже ничего ответить своему не в меру рьяному и не очень разборчивому в средствах критику.

Западничество все более требовало отказа от русских идеалов, во имя соединения с Европой, оно все более радикализировалось и требовало полного отказа от «почвы», во имя растворения России в западной религиозной или политической проблематике. Одним из противодействующих этому направлению наряду со славянофилами был и крупнейший публицист XIX столетия Михаил Никифорович Катков (1818-1887), без которого экскурс в историю русского консерватизма будет неполным.

Великий страж Империи. Катков Михаил Никифорович. В одной из своих статей Константин Леонтьев предлагал поставить рядом с памятником А.С. Пушкину памятник и Михаилу Никифоровичу Каткову – в знак благодарности и значимости содеянного им для России.

Что же сделал этот человек для России, что можно поставить ему в историческую заслугу?

Во многом именно М.Н. Катков явился тем охранительным деятелем, который не дал в 1863 году (год польского восстания и почти поголовной поддержки его в либерально-революционном стане) повториться ситуации вмешательства Европы в дела России, приведшей в 1853 году к восточной войне. Страна смогла национально консолидироваться вокруг Русского Престола перед лицом польского восстания и реальной опасности раскола Империи. В немалой степени этому способствовала позиция «Московских ведомостей» и лично ее редактора и ведущего публициста М.Н. Каткова.

В 1881 году (год цареубийства) та же публицистическая напряженность статей «Московских ведомостей» и политическое влияние М.Н. Каткова вновь спасли Империю, теперь уже от конституции и ограничения свободы проявления исторического Самодержавия, являвшегося на протяжении веков русской истории волевым двигателем для всех деяний русского государства.

Своей публицистикой М.Н. Катков смог дважды отодвинуть разрушительную бурю, подготовлявшуюся революционными шестидесятниками и конституционными восьмидесятниками. Те же, в свою очередь, отвечали ему ненавистью, хулой и вынашиванием планов его политического крушения и даже убийства.

Освободительно-демократическое общество обрекло М.Н. Каткова на забвение.

Приходит время отдать должное и М.Н. Каткову – издателю журнала «Русский вестник», где был напечатан почти весь корпус русской литературной классики («Война и мир» и «Анна Каренина» графа Л.Н. Толстого, «Преступление и наказание», «Идиот», «Братья Карамазовы» Ф.М. Достоевского, «На ножах» и «Соборяне» Н.С. Лескова, «Накануне», «Отцы и дети», «Дым» И.С. Тургенева, лучшие стихи Ф.И. Тютчева, графа А.К. Толстого, Я.П. Полонского, А.Н. Майкова, А.А. Фета, повести и статьи К.Н. Леонтьева и т. д.); профессору философии Императорского Московского университета; организатору одного из лучших учебных заведений Российской Империи – лицея имени Цесаревича Николая Александровича; редактору-издателю наиболее влиятельной консервативной газеты «Московские ведомости», в которой он почти ежедневно в течение четверти века публиковал свои публицистические статьи, читавшиеся всей Россией.

С 1850-х годов, ведя постоянную публицистическую борьбу со своими оппонентами, М.Н. Катков начал формулировать свое понимание консервативной «охранительной» политики. Истинным прогрессом по его мнению является «улучшение на основании существующего»; историческое развитие государственности – как концентрация власти; особо выделял личное служение монарху.

В 1863-1887 он был редактор-издатель газеты «Московские ведомости», в которой помещал почти ежедневно свои публицистические статьи (после его смерти они были собраны и изданы в 25 огромных томах).

Польское восстание 1863-1864 гг. время становления всеимперской известности публицистических выступлений М.Н. Каткова, против польского сепаратизма (Собрание статей по польскому вопросу. Вып. 1-3. М., 1887) и нигилизма. М.Н. Катков принимает активное участие в реформах Императора Александра II, особенно в области народного просвещения (внедрения классической системы образования, в качестве практического примера основал в 1867 г. Императорский Лицей в память цесаревича Николая)95[1], становясь по выражению современников публицистом не столько газетным, «сколько государственным». В 1882 – Император Александр III за многолетние литературные труды дает ему чин тайного советника.

Все сочувственно отзывавшиеся о деятельности М.Н. Каткова сходились во мнении, что наиболее последовательно в его публицистике выразились вопросы о государственной власти96[1].

Будучи принципиальным противником либерального парламентаризма и конституционализма, М.Н. Катков говорил, что «никто так не ошибается насчет России, как те, которые называют ее демократической страной. Напротив, нет народа, в котором демократические инстинкты были бы слабее, чем в народе русском» и что «в каких бы размерах, силе и форме ни замышляли представительство, оно всегда окажется искусственным и поддельным произведением и всегда будет более закрывать народ с его нуждами. Оно будет выражением не народа, а чуждых ему партий».

В год цареубийства Императора Александра II он писал: «Правительству необходимо сближение с народом, но для этого требуется обратиться к нему непосредственно, а не через представительство какое бы то ни было, узнавать нужды страны прямо от тех, кто их испытывает.… Устроить так, чтобы голос народных потребностей, не фиктивных, а действительных, достигал престола без всякой посторонней примеси – вот задача, достойная правительства самодержавного монарха, вот верный шаг на пути истинного прогресса».

Именно в области государства и Верховной власти, его организующей, М.Н. Катков нашел принципиальное отличие, которое стоит между Западом и Россией.

«Противоположность между нами и Западом, – утверждал он, – в том состоит, что там все основано на договорных отношениях, а у нас на вере. Такое слияние Царя с народом и взаимная их принадлежность друг к другу вели к тому выводу, что всякая царская служба была службой государственной и всякая государственная служба – царской, то же самое были и обязанности».

Он очень последовательно проводил принцип служения Государю и государству для всех подданных Империи, независимо от сословия. Всесословная обязательная служба для него была основополагающей для правильной и здоровой жизнедеятельности русской государственности.

«В понятиях и чувстве народа, – подчеркивал М.Н. Катков, – Верховная власть есть начало священное. Чем возвышеннее и священнее это начало в понятиях и чувстве народа, тем несообразнее, фальшивее и чудовищнее то воззрение, которое хочет видеть в разных административных властях как бы доли Верховной власти. Как бы ни было высоко поставлено административное лицо, каким бы полномочием оно ни пользовалось, оно не может претендовать ни на какое подобие принципу Верховной власти. Власть, в которую облечен администратор, бесконечно, toto genere, отлична от Верховной власти. Администратор не может считать себя самодержцем в малом виде… Служба государю не может также считаться исключительной принадлежностью бюрократической администрации… Все, от мала до велика, могут и должны видеть в себе в какой бы то ни было степени и мере слуг государевых. Что у нас называется общественной службой, то, в сущности, есть такая же служба государю, как и всякая другая, и в этом отношении различие между государственной и так называемой общественной службой не существенно. Мировой судья (охранитель общественного мира) так же служит государю, как и бюрократический деятель»97[1].

В этом ясно виделось возрождение принципа Московской Руси, где Государи считали, что всякий гражданин несет на себе обязанность служения Царю и Московскому государству, и проводили этот принцип как основополагающий.

Как писал по поводу этого катковского учения крупный юрист Н.А. Захаров: «если на Западе государственный корабль направляется согласно словесным указаниям составивших себе общественную популярность лиц, то у нас он движется под влиянием этико-политической обязанности службы нераздельным царю-родине. Общая воля, направленная к одной цели, руководит правильностью исполнения»98[1].

Катков М.Н. не признавал бумажных конституций, дарованных или завоеванных вследствие политических противостояний различных интересов. Им утверждалась этическая значимость основных русских государственных принципов.

«Говорят, – писал как бы в завещание незадолго до своей смерти М.Н. Катков, – что Россия лишена политической свободы, говорят, что хотя русским подданным и предоставляется законная гражданская свобода, но что они не имеют прав политических. Русские подданные имеют нечто более, чем политические права: они имеют политические обязанности. Каждый из русских подданных обязан стоять на страже прав Верховной власти и заботиться о пользах государства. Каждый не то что имеет только права принимать участие в государственной жизни и заботиться о ее пользах, но призывается к тому долгом верноподданного. Вот наша конституция. Она вся, без параграфов, содержится в краткой формуле нашей государственной присяги на верность… Какое же правительство, не потерявшее смысла, может отнимать у людей право исполнять то, что велит ему долг присяги?»99[1]

Будучи глубоко верующим православным человеком, М.Н. Катков не разделял мир веры и мир политики. Вообще, М.Н. Катков отличался от западников именно своей искренней религиозностью, а от славянофилов – практичностью действующего политика. Политические вопросы у него получали смысл и освещение в его религиозном исповедании, осознании необходимости свидетельствования православных смыслов в мире, в желании достичь возможно более полного воплощения христианского мировоззрения в политических устремлениях государственной политики.

«Всякая власть от Бога – учит наша Церковь. Но русскому царю дано особое значение, отличающее его от других властителей мира. Он не только государь своей страны и вождь своего народа – он Богом поставленный блюститель и охранитель Православной Церкви, которая не знает над собой земного наместника Христова и отреклась от всякого действия, кроме духовного, предоставляя все заботы о своем земном благосостоянии и порядке освященному ей вождю великого православного народа. Русский царь есть более чем наследник своих предков: он преемник Кесарей восточного Рима, устроителей Церкви и ее Соборов, установивших самый символ христианской веры. С падением Византии поднялась Москва и началось величие России. Вот где тайна той глубокой особенности, которой Россия отличается среди других народов мира».

А ведь писано это М.Н. Катковым еще во времена почти полного неприятия европейскими и западническими учеными мирового значения Православной Византийской Империи и, в частности, ее значения в истории и мировоззрении Русского мира.

Как последовательный монархист М.Н. Катков глубоко чувствовал великое значение единоличного правления в русской истории.

«Монархическое начало, – пишет он в одной из своих статей, – росло одновременно с русским народом. Оно собирало землю, оно собирало власть, которая в первобытном состоянии бывает разлита повсюду, где только есть разница между слабым и сильным, большим и меньшим. В отобрании власти у всякого над всяким, в истреблении многовластия состоял весь труд и вся борьба русской истории. Борьба эта, которая в разных видах и при разных условиях совершалась в истории всех великих народов, была у нас тяжкая, но успешная благодаря особенному характеру Православной Церкви, которая отреклась от земной власти и никогда не вступала в соперничество с государством. Тяжкий процесс совершился, все покорилось одному верховному началу, и в русском народе не должно было оставаться никакой власти, от монарха не зависящей. В его единовластии русский народ видит завет всей своей жизни, в нем полагает все свои чаяния»100[1].

Значимость М.Н. Каткова как публициста в разной степени положительно оценивалась практически всеми продолжателями русской традиции консервативного государствоведения. Его яркая имперская публицистика была значительным вкладом в изучение правовой самобытности русской государственности.

Дальнейшее развитие русского консерватизма настоятельно требовало творческого синтеза направлений славянофильского и карамзинско-катковского в какой то более глубокой и универсальной системе. Одним из первых кто сделал такую попытку был К.Н. Леонтьев (1831-1891).

Эстетик, охранитель, реакционер. Леонтьев Константин Николаевич (в монашестве Климент). И все-таки в крайностях есть своя красота. Величавость и мощь личности Константина Леонтьева, сила его откровенного слова никогда не затеряется на фоне многочисленнейшей среды все более безвозвратно уходящих в историческое небытие его мелко либеральных современников навроде Михайловских, Пыпиных, Стасюлевичей и им подобных.

В чем же тайна этого процесса, устарения прогрессистов и современность охранителей? Видимо разгадка здесь все же в том, что в многолетнем споре нового и старого, такие мыслители как Константин Леонтьев думали о вечном, чем и останутся современными во все времена.

Так тяжко заболев в 1871 году, он переживает религиозное обращение исцеляясь чудесным образом по молитвам Пресвятой Богородицы от недуга и дает обет принять монашество. В 1871-1872 годах живет на Афоне в русском Пантелеймоновском монастыре. К его эстетизму в это время прибавилась живая личная вера.

В 1874 году К.Н. Леонтьев возвращается в Россию. Размышления над сочинениями славянофилов и Н.Я. Данилевского, и собственные впечатления от славяно-греческого мира вылились в исследование «Византизм и славянство» (1875). Следуя во многом за Н.Я. Данилевским К.Н. Леонтьев применял к философии истории принципы биологических наук. Он утверждал, что всякий исторический организм (государство, общество) подвержено «естественным» законам рождения, созревания, расцвета («цветущей сложности»), старения и умирания («вторичного смесительного упрощения»). Одновременно он высказывается весьма не лестно о вере в само славянское племя: «нужна вера не в само это отрицательное племя, а в счастливое сочетание с ним всего того получужого, преимущественно восточного (а кой в чем и западного), которое заметнее в России, чем у других славян. Нужна вера в дальнейшее и новое развитие Византийского (Восточного) христианства (православия), в плодотворность туранской примеси в нашу русскую кровь; отчасти и в православное вливание властной и твердой немецкой крови и т. д. Чем больше в нас, славянах, будет физиологической примеси и чем больше в то же время религиозного единства между собою и бытового обособления от Запада, – тем лучше!»

Со второй половины 1870-х годов К.Н. Леонтьев активно выступает с публицистическими статьями и литературной критикой. Наиболее значительные работы опубликованы К.Н. Леонтьевым в книге «Восток, Россия и славянство» (Т. 1-2, М., 1885-1886). Его формулы пленяют своей законченной красотой и неординарной своеобразной эстетической логичностью. Например, «Форма есть деспотизм внутренней идеи, не дающей материи разбегаться»101[1], «любовь без страха – гордость и европейский прогресс».

В те же годы он пишет статьи «Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения» (рукопись 1870-1880-х годов), «Наши новые христиане» (1882).

После же отставки (1887) он поселяется в Оптиной пустыни, где пишет свои знаменитые работы «Племенная политика как орудие всемирной революции» (1888), «Плоды национальных движений на православном Востоке» (1888-1889), а также литературно-критическую работу «Анализ, стиль и веяние. О романах графа Л.Н. Толстого» (1890).

23 августа 1891 года К.Н. Леонтьев принимает тайный постриг под именем Климента и, затем, по благословению старца о. Амвросия Оптинского переезжает в Сергиев Посад для поступления в Троице-Сергиеву Лавру, где вскорости и умирает 12 ноября 1891 года.

Прижизненная почти полная безвестность Константина Леонтьева, в XX столетии сменяется широким признаем его как классика русской мысли. Тот же процесс безвестности при жизни и признание в конце XX столетия прошел и Лев Александрович Тихомиров (1852-1923).

Наследник многого и многих. Лев Александрович Тихомиров. Льву Александровичу Тихомирову, да впрочем, как и другим русским мыслителям конца XIX – начала XX века, попавшим в революционный кошмар вмявший всю интеллектуальную почву под идеологический асфальт классового подхода и марксистских оценок, суждено было существовать долгие годы без комментаторов и исследователей их творчества. Они оставались неопознанными исторической наукой как объект исследования. Будучи сама изуродована революцией, имея в своем багаже в основном либеральные и социальные установки, наука на начало XX столетия просто не знала что с ними делать и во многом поэтому не имела самостоятельных сил (как и спокойной академической обстановки) для определения значения и места этих мыслителей в истории русской мысли.

Принимая активное участие в революционном народовольческом движении, Л.А. Тихомиров на знаменитом Липецком съезде 20 июля 1879 г. поддержал решение съезда о цареубийстве. Являясь членом Исполнительного комитета, он занимался редактированием партийной газеты «Народная воля», играл первенствующую роль при составлении программы «Народной воли», курировал другие издания, а также редактировал большую часть прокламаций Исполнительного комитета. Осенью 1882 г., желая избежать ареста, он уезжает за границу – сначала в Швейцарию, а затем во Францию. Оказавшись в «передовой» республиканской Франции, насмотревшись на парламентские скандалы (вроде «панамского дела») и ознакомившись с деятельностью партийных политиканов, Л.А. Тихомиров начинает пересматривать свои политические взгляды. «Отныне, – пишет он в 1886 г., – нужно ждать всего лишь от России, русского народа, почти ничего не ожидая от революционеров… Сообразно с этим, я начал пересматривать и свою жизнь. Я должен ее устроить так, чтобы иметь возможность служить России так, как мне подсказывает мое чутье, независимо ни от каких партий»102[1].

Сравнивая разрываемую партийными распрями слабую Францию (постоянно «обижаемую» Германской Империей), с сильной, внутренне единой и самостоятельной в своей внешней политике Российской Империей, управляемой твердой рукой Императора Александра III, Л.А. Тихомиров делает выводы не в пользу первой и не в пользу демократического принципа власти.

Параллельно с политическими переменами в самосознании Л.А. Тихомирова происходили и религиозные изменения. Теплохладное отношение к вере сменилось горячим желанием возродить в себе православного человека, что укрепляло в нем сознательное решение порвать с революцией. Однажды он открыл Св. Евангелие на строках: «И избавил его от всех скорбей его, и даровал мудрость ему и благоволение царя Египетского фараона». Снова и снова открывал Св. Евангелие Лев Александрович, и каждый раз перед ним возникали все те же евангельские строки. У Л.А. Тихомирова постепенно созревала мысль о том, что Бог указывает ему путь – обратиться к Царю с просьбой о помиловании.

1888-й – переломный год. Недавний революционер пишет и издает брошюру «Почему я перестал быть революционером», которой разрывает отношения с миром революции и говорит о своем новом мировоззрении. Его целью становится возвращение на родину. Л.А. Тихомиров подает на Высочайшее Имя просьбу о помиловании и разрешении вернуться в Россию, что и было ему даровано Высочайшим повелением.

Переход Л.А. Тихомирова на сторону русского самодержавия стал сильным идеологическим ударом для революционной партии. Этот акт воспринимался революционерами как совершенно невероятное событие, он казался столь же неправдоподобным, как если бы состоялся переход Александра III в ряды революционеров. Резонанс был велик, и не только в российской среде, но и в международных революционных кругах. Знаменитый Поль Лафарг писал Плеханову, что приезд на учредительный конгресс II Интернационала русских революционеров «будет ответом на предательство Тихомирова»… Это был чуть ли не единственный случай в истории революций, когда один из самых знаменитых руководителей, отказавшись от идеи революции, становится убежденным и последовательным сторонником монархии, в течение тридцати лет отстаивающим ее принципы.

С июля 1890 г. Л.А. Тихомиров живет в Москве. Он – штатный сотрудник «Московских ведомостей». Публицистические выступления Л.А. Тихомиров этого времени носят характер критический: критикуются революция и демократический принцип власти. Тогда же он пишет своеобразную трилогию – «Начала и концы. Либералы и террористы» (1890), «Социальные миражи современности» (1896) и «Борьба века» (1896). Первой же работой, действительно давшей ему славу и известность в русском обществе, была статья «Носитель идеала», посвященная личности и деятельности Императора Александра III (написана сразу после смерти Государя, в 1894 году). Поэт Аполлон Майков говорил, что «никогда, никто не выражал так точно, ясно и истинно идею русского царя», как автор статьи «Носитель идеала». А. Н. Майков писал Л.А. Тихомирову: «Надо бы, чтобы ее прочли все… надо бы ее напечатать отдельной брошюрой, продавать по копейкам, приложить портрет покойного Государя, надо бы, чтобы идея эта вошла в общее обозрение»103[1].

С книги «Единоличная власть как принцип государственного строения» (1897) начинается другой период творчества Л.А. Тихомирова – период построения положительного государственно-правового учения о монархическом принципе власти, получившем наиболее полное завершение в его же книге «Монархическая государственность» (1905).

Тихомиров Л.А. особенно чувствительный к области государственной ощутил сильное отличие идеи Власти и государства в России от восприятия ее же в Европе. Его протест против демократии – это протест против европеизма, разрушившего свой идеал королевской власти и навязывающий демократический принцип России, следствием которого стало уничтожение национального идеала Верховной Власти Русских Царей. Это – протест против финансовых и гражданских «панам», виденных Л.А. Тихомировым на Западе (в частности в его время особенно явственно во Франции) во имя яркого идеала возрожденной Самодержавной Монархии в лице Императора Александра III.

Многообразные писательские интересы Льва Александровича и глубокая вера в русскую мысль сделали его духовным наследником многих русских мыслителей.

В нем во всей глубине проявилась «универсальность» русского духа, проявилась возможность вбирать в себя, испытывать на себе влияния большого числа разнообразных идей и даже в целом тех или иных систем мыслителей. При этом, не теряя своей идейной самобытности, Л.А. Тихомиров применял все воспринятое извне к построению своего мыслимого здания.

Трудно найти русского мыслителя, который хотя бы отчасти не был бы еще и историком. Вся русская мысль историологична. Возможно, в этом сказывалось еще и влияние Карамзина, впервые столь сильно и широко возбудившего интерес к историческим обобщениям, да и вообще интерес к самим себе. Поколение славянофилов и таких людей, как профессора Погодин, Шевырев, Михаил Катков, безусловно, имели сильный толчок к своему умственному развитию в исторических трудах Карамзина.

Тихомиров Л.А. не был здесь исключением, а, пожалуй, наиболее ярким воплощением историчности русской мысли. Убежденный, что психологический тип русской нации уже не одно столетие неизменен, он не считал большой опасностью включение множества иных народов и государств в русское государственное тело, в процессе перерастания России в Имперскую державу. Новые этнические примеси, по его мнению, вероятнее всего будут способствовать еще более яркому выражению собственно русского типа.

Перенося этнические параллели в область мысли, Л.А. Тихомиров никогда не боялся влияния чужих идей на себя как мыслителя. Его гибкий и сильный ум104[1] способен был, воспринимая чужое, не перенимать его бессмысленно, некритично, а переосмысливать в нужном ему образе. Все, что было им воспринимаемо, проходило идейную переплавку и добавлялось в его систему мыслительной «специей», придававшей идеям Л.А. Тихомирова бо’льшую выразительность.

Универсальность писательства Л.А. Тихомирова создана всем ходом развития русской консервативной мысли XIX столетия; он вобрал в свой писательский типаж всю огромную работу произведенную предыдущими поколениями. Он – тот мыслитель, который смог переместить государственные наши идеалы из области только лишь интуитивной и чувственной в область сознательного понимания и уяснения. Идея самобытности русского исторического Самодержавия была им возведена на уровень научно-исследуемого факта человеческой истории. Монархия, после трудов Л.А. Тихомирова, не может восприниматься людьми непредвзятыми политической идеей, не имеющей философии своего принципа. Вопрос о ее (монархии) изучении поднят широко и гласно, и всякий, шедший ему во след (как профессор П.Е. Казанский, Н.А. Захаров, И.А. Ильин, И.Л. Солоневич или скажем такой эмигрантский писатель, как Н. Кусаков), не мог уже обойтись без пройденного мыслью Л.А. Тихомирова пути, и не удивиться его прозрениям и уровню, на который было им поднято рассуждение о Монархической государственности.

Процесс объединения разных консервативных русел русской мысли – традиций славянофильской и карамзинско-катковской, как я бы ее назвал, – начался, пожалуй, еще с К.Н. Леонтьева, смогшего стать бойцом двух станов консерватизма; хотя как поздние славянофилы, вроде А.А. Киреева, так и сам М.Н. Катков – с другой стороны, не видели в К.Н. Леонтьеве последовательного приверженца их версии русского консерватизма. В нем причудливо совмещалось славянофильство в области культуры и карамзинско-катковское отношение к государству.

Следующим звеном, связывающим традицию русской консервативной мысли (после К.Н. Леонтьева) нужно признать Л.А. Тихомирова: и по личной высокой оценке леонтьевской деятельности и по внутреннему содержанию сочинений самого Льва Александровича. Леонтьев писал (в письме от 7 августа 1891 года) из Оптиной пустыни Л.А. Тихомирову: «Приятно видеть, как другой человек и другим путем (было выделено самим К.Н. Леонтьевым) приходит почти к тому же, о чем мы сами давно думали». Это признание родственности убеждений и духа мысли. А выделенное самим К.Н. Леонтьевым в этом письме место и есть ключ к пониманию самобытности следующего этапа русской мысли, олицетворенного в Л.А. Тихомирове.

Будучи наиболее законным наследником К.Н. Леонтьева (и даже не в том смысле, что он развивал его идеи, а в том, что он продолжил саму нить русских размышлений над проблемами Православной Церкви, монархического государства и другим вопросам), Л.А. Тихомиров пришел в русскую консервативную мысль из лидеров крайнего революционизма. И это очень важно для понимания особенности его мышления.

Его мышление, вероятно, даже довлело над его натурой и характером, зачастую заставляя подчиняться выводам логики не менее чем чувствам, изменяющим собственную жизнь. Его приход в мир традиции, может быть сравним (хотя бы отчасти) лишь с путем Ф.М. Достоевского, – участника серьезной тайной революционной организации «петрашевцев», прошедшего через личный глубокий атеизм, ожидание расстрела и каторгу. Их буквальная одержимость, ощущение приближения революции удивительно схожи психологически. «Бесы» Ф.М. Достоевского могут быть гениальными иллюстрациями к политологическим рассуждениям о феномене революции в работах Л.А. Тихомирова конца 1880-1890-х годов XIX столетия.

Революционные течения первой половины XIX в. и существовавшие некоторое время спустя еще могли выпускать из своих омутов, таких людей как Ф.М. Достоевский или Л.А. Тихомиров, хотя, конечно, случай Льва Александровича исключителен даже и для того времени: ведь он был одним из лидеров и крупнейшим идеологом народовольчества в отличии от весьма незначительной роли Ф.М. Достоевского в движении «петрашевцев»…

Народовольчество вообще очень оригинальное, «самобытное» (если конечно можно употребить это слово в таком контексте) русское революционное движение, да и сам Л.А. Тихомиров весьма своеобразен для революционного деятеля.

Революционное народовольчество Л.А. Тихомирова нельзя воспринимать так же, как революционеров следующего поколения – эсеров или социал-демократов. Можно ли себе представить, например, Ленина, Бухарина или, скажем, Каляева, не расстающимися всю свою революционную жизнь с образком святого (с Л.А. Тихомировым всегда был подаренный матерью образок Святителя Митрофана Воронежского) и захватывавшего в политическую эмиграцию Св. Евангелие? Трудно себе даже помыслить такое.

Скорее всего, атеизм или даже богоборчество всегда в большей или меньшей степени связанное с идеей революции, все же еще не было столь догматически усвоено и освящено в умах многих народовольцев, чем это было более последовательно и идейно проведено в дальнейших революционных поколениях.

Этот индифферентный атеизм (без ожесточенного богоборчества) во многом еще не так сильно отражался на нравственных установках некоторых народовольцев, сохраняя многие христианские понятия, скажем, о честности. Так Л.А. Тихомировым и другими народовольцами было отвергнуто предложение использовать английские деньги для делания революции в России. Во время же первой революции 1905 года кадеты уже легко брали деньги от финнов на свою разрушительную деятельность, а во время первой мировой войны большевики Ленина получали деньги от военного противника (немцев) на свою революцию уже по идейным соображениям. Так что революция не стояла на месте в своем нравственном состоянии и «развивалась» в сторону все меньшей обремененности нравственными понятиями – что ранее даже в своей среде считала безнравственным, со временем переставало быть для нее таковым. Можно сказать, что сила революции возрастала ее безнравственностью.

Невозможно было представить во времена народовольчества Л.А. Тихомирова скажем, написания революционерами письма турецкому султану, например, с поздравлением по поводу неудачного штурма русскими войсками Плевны во время русско-турецкой войны 1877-1878 гг. Во время же русско-японской 1904-1905 гг. такие поздравления японскому Микадо уже имели место, не говоря уже о вопиющей безнравственности большевиков во время первой мировой войны, желавших поражения своей Родине.

Революция во времена народовольчества была, если так можно сказать, более «честна» по отношению к своей Родине и не имела еще на своем знамени лозунга: «Чем хуже, тем лучше». Вероятно поэтому из среды попавших в революцию могли восставать такие люди как Л.А. Тихомиров или Ю.Н. Говорухо-Отрок (1850-1897). Видимо еще позволяло время.

Несмотря на то, что революция еще не была способна сломить Империю, Л.А. Тихомиров уже видел потенциальные ее сатанинские глубины. Всю свою дальнейшую жизнь после перехода в 1888 году на сторону исторической России, он ощущал мистически-реально приближение революционного безумия, всеми своими силами ведя борьбу с этим направлением.

Он, как и многие, чуть не утонувшие в воде и заполучившие особенный страх перед этой стихией на всю жизнь, – побывав в водовороте революции, в самой середине его и чуть духовно не сломавшись под ее давлением, всю оставшуюся жизнь чувствовал страшное дыхание этого асоциального чудовища. Причем это ощущение его не сковывало, не лишало сил к противодействию, а лишь мистически подстегивало к борьбе, к предостережению. Это было так реально в его жизни, что окружающие зачастую сомневались в его адекватном отношения к реальности революции.

Тихомиров Л.А. глубоко-религиозно переживал надвигавшуюся революцию, – так же, как переживал бы приближение будущего побывавший в нем и знавший, что трагедии этого будущего не минуют его жизни. «Все эти страдания, – писал уже цитированный нами Вл. Маевский, – пережитого духовного и жизненного перелома оставили свой неизгладимый след и в душевном настроении и на внешнем облике Льва Александровича.

Никогда, например, не видели его веселым, смеющимся, беззаботным… Если среди веселой беседы приятелей и набегала на его сосредоточенное выражение лица едва заметная улыбка, то она тотчас же и слетала. Волосы упрямо торчали, брови хмуро сдвигались, со лба и лица не сходили борозды напряженных дум и тяжелых переживаний. Вся фигура Льва Александровича нервная, худая, с явными следами переутомления (Л.А. Тихомиров много лет /был/ выпускающим редактором «Московских ведомостей»), диетического недоедания и переутомления, – отражала на себе неиссякаемую заботу и тревогу души. Он производил впечатление человека ежечасно, ежеминутно боящегося и ожидающего какого-то безвестного и тайного удара»105[1]

Эта чувствительность его души вместе с пытливостью ума, реактивностью его сознания (всегда живо реагирующего на окружающее на идейные вопросы) создала тот тип мыслителя-энциклопедиста, который одинаково успешно мог трудиться в различных сферах…

Если читать одни дневники Л.А. Тихомирова без его книг и статей, то может создаться очень неправильное впечатление о его характере – как о непоследовательном, все время ноющем о своих болячках, все время сомневающемся в своем предназначении, в своем труде, в своем уме человеке.

Но если знать, что все начало XX столетия он был периодически болен (ревматизм сочленений и другие) и болен вплоть до невозможности зачастую передвигаться и работать106[1], если помнить о его публично напечатанном, в котором нет места разнообразным сомнениям, тяготеющим над сознанием многих тонких и глубоких людских натур, а все направлено на действие, на возрождение, на выяснение правды, то фигура Л.А. Тихомирова как мыслителя вырисовывается совершенно другой.

Многие его современники (как писал Вл. Маевский и младший Фудель) говорили об усердных молениях Л.А. Тихомирова, о религиозности, углублявшейся с годами его жизни. Вся его квартира была в церковных образах. Некоторые рассуждали о его ханжестве, не понимая духовной жизни этого человека, его серьезного религиозного настроения, так же как и они не чувствовали его большого писательского подвига. Они шли параллельно – нарастание религиозного настроения и возрастание писательства107[1].

А если прибавить к этому его революционное прошлое (покаяние за него) и болезни (преодоление их – подвиг) приводившие зачастую его к мысли о скорой смерти 108[1], то его творчество можно назвать покаянным подвигом во славу русской государственности. Один из больших и убежденных грешников против этой государственности, государствоборцев, монархомахов в начале своего пути, – он становится одним из глубочайших теоретиков своего монархического государства. Это глубоко христианская эволюция сильной, умной и энергической личности, которая действует из идеальных побуждений и готова потерять веру в старые идеалы, сжечь все, чему покланялась, и поклониться всему, что гнало и разрушало, когда увидит, что на этой новой стороне – правда. Таков переход духовный в личности – от Савла в Павла…

Мыслители мыслителям рознь. Есть мыслители партикулярные, для которых идеи не есть «кровь» их жизни, а лишь холодные умственные штудии (упражнения). А есть мыслители как бы являющие собой бескорыстных идейных доноров для нации, отдающие с каждой своей книгой, брошюрой или статьей часть своей «крови», жизни. Это – подвижники, жертвователи; от них одних способна зажечься в сердце другого та вера в свой идеал, о котором они проповедуют.

В 1900-1904 годах Л.А. Тихомиров все явственнее ощущал, что его смерть может быть уже очень близка к нему (нескончаемые боли в кишечнике, не дававшие зачастую ему целыми днями передвигаться и работать). Врачи не могли ничего существенного для него сделать. Он готовился к близкой кончине; в дневнике постоянно появляются его размышления о своем духовном несовершенстве, слова покаянного размышления об участи своей и семьи109[1].

И что же делает этот человек в это катастрофическое для своего физического и тяжелое для духовного состояния время? Он работает над «Монархической государственностью». Пишет и сомневается в своей способности написать, продолжает снова писать и тут же с грустью размышляет о крайне малой возможности принести пользу своим трудом современной ему России110[1].

И в этих борениях с собой, со своими духовными слабостями, физическими болями, с абсолютной не известностью своей судьбы и печальной будущностью всей семьи (в случае смерти Льва Александровича остающейся и без того небольшого материального положения, доставляющего изнурительной работой выпускающего редактора газете «Московские ведомости»)111[1].

Это то, что можно смело назвать настоящим подвижничеством во благо Отечества.

Тихомиров Л.А. стал первым русским мыслителем, разработавшим учение о русской государственности, о ее сущности и условиях ее действия. Он первым серьезно занялся изучением такого государственного феномена, каким было русское самодержавие. Государство – естественный союз нации. «Единственное учреждение, – говорит исследователь, – способное совместить и свободу, и порядок – есть государство» («Рабочие и государство». СПб., 1908. С. 34). Одним из характернейших и основных свойств человека является его стремление к взаимоотношениям с другими людьми. Общественность человека – такой же его инстинкт, как и инстинкт борьбы за свое существование. Оба они естественны, потому что исходят из самой природы человека. Государство же является высшей формой общественности. Общественность эволюционирует от союзов семейных и родовых к союзам сословным, а с развитием человеческих потребностей и интересов дорастает до возникновения высшей силы, объединяющей все социальные группы общества, – государства.

С возникновением общества в нем возникает власть как естественный регулятор социальных отношений. Для общественности всегда характерно наличие власти и подчинения. Когда же нет ни власти, ни подчинения, то наступает свобода в чистом ее виде, но здесь уже нет общественности, так как любая социальная система полна борьбы, которая проходит либо в более грубых, либо в более мягких формах. Власть становится силою, осуществляющей в обществе, в государстве высшие начала правды.

Общество и власть растут и развиваются параллельно, создавая государственность наций. В зависимости от того, что понимает нация под общечеловеческим принципом справедливости, верховная власть представляет тот или иной принцип: монархический, аристократический или демократический. «Необходимо признать, – пишет Л.А. Тихомиров, – все эти три формы власти особыми, самостоятельными типами власти, которые не возникают один из другого… Это совершенно особые типы власти, имеющие различный смысл и содержание. Переходить эволюционно один в другой они никак не могут, но сменять друг друга по господству могут… Смену форм верховной власти можно рассматривать как результат эволюции национальной жизни, но не как эволюцию власти самой по себе… Сами по себе основные формы власти ни в каком эволюционном отношении между собою не находятся. Ни один из них не может быть назван ни первым, ни вторым, ни последним фазисом эволюции. Ни один из них, с этой точки зрения, не может быть считаем ни высшим, ни низшим, ни первичным, ни заключительным…» («Монархическая государственность»).

Выбор принципа Верховной Власти зависит от нравственно-психологического состояния нации, от тех идеалов, которые сформировали мировоззрение нации. Если «в нации жив и силен некоторый всеобъемлющий идеал нравственности, – развивает далее свою мысль Л.А. Тихомиров, – всех во всем приводящий к готовности добровольного себе подчинения, то появляется монархия, ибо при этом для верховного господства нравственного идеала не требуется действие силы физической (демократической), не требуется искание и истолкование этого идеала (аристократия), а нужно только наилучшее постоянное выражение его, к чему способнее всего отдельная личность как существо нравственно разумное, и эта личность должна лишь быть поставлена в полную независимость от всяких внешних влияний, способных нарушить равновесие ее суждения с чисто идеальной точки зрения»112[1].

После выхода книги «Монархическая государственность» Л.А. Тихомиров занят осмыслением реформирования системы «думской монархии», каковой она сложилась после издания новых Основных Законов 1906 г. Предложенную Л.А. Тихомировым схему реформ коротко можно определить как введение в государственную систему монархического народного представительства с узаконенным господством в нем голоса русского народа, цель которого – представлять мнения и нужды народа при Верховной Власти. Оговаривал он и то обстоятельство, что «представительством могут пользоваться только гражданские группы, а не элементы антигосударственные, как ныне. В законодательственных учреждениях не могут быть представительства ни от каких групп, враждебных обществу или государству…»113[1].

После окончания редакторства «Московских ведомостей» (1907-1912) Л.А. Тихомиров снова возвращается к теоретической работе: пишет свой второй (после «Монархической государственности») капитальный труд – «Религиозно-философские основы истории», состоящий из десяти разделов. Начало работы было положено в 1913 г., завершена она в 1918-м114[1].

Основой книги Л.А. Тихомирова явилась мысль о борьбе в человеческом мире двух мировоззрений: дуалистического и монистического. На протяжении всей человеческой истории эти идеи ведут между собой непримиримую духовную борьбу, сами никогда не умирая, никогда не смешиваясь между собой, несмотря на многочисленные попытки их синкретизировать.

Анализу истории этой духовной борьбы и посвящена книга Л.А. Тихомирова. Она тем более современна, что говорит не только о прошлом и настоящем периоде этой борьбы, но и дает анализ человеческой истории в ее последние эсхатологические времена. Уникальна книга Л.А. Тихомирова еще и тем, что в ней впервые на русском языке человеческая история в полном объеме проанализирована с религиозной точки зрения. В философской работе Л.А. Тихомирова показано логическое развитие в человеческих обществах религиозных движений, взаимная связь и преемственность религиозных идей разных времен, которые то исчезают с исторической сцены, то, надевая новые личины, появляются вновь.