Читать книгу Матиас и завтра я родилась - - Страница 7

– Не будет кина! – сказал странного вида пожилой мужчина, закрывая ржавую двухстворчатую дверь какого-то сарая.

– Ну, Михалыч, миленький, ну включи! – взмолилась Инга и погладила его по спине.

– Не положено! И не проси! – продолжил он твёрдо, но как-то совсем неуверенно, – дождь смотри какой был. Оборудование старое, чуть что, пиши пропало. Начальство распорядилось. Ой, как люд разбушевался. Приготовились, разместились, а тут эта погода треклятая. Что тут было! А начальству то что?! Их тут нет. А мне разгребай. Еле угомонил. Обещался им на следующей неделе два сеанса подряд. Вроде сладилось.

– Ну, Михалыч! – протянула Инга жалостно, – с нами гость заморский, нам сегодня без кина́ никак нельзя.

– Гость? – сказал Михалыч и пристально на меня посмотрел.

– Да, всего пару дней у нас, на следующей неделе не успеет, – ответила Анфиса весьма правдоподобно.

– Из каких краёв гость будет? – Михалыч зашел в небольшое помещение с тускло горящим желтым светом, которое фактически было пристройкой к веерообразной крыше старой сцены. Высокие железные стеллажи были заставлены какими-то коробками. Краска потолка пожелтела и раскидала свои потрескавшиеся сети по всей его поверхности. В дальнем от входа углу стояла старая кровать с очень продавленным матрасом. Рядом находилась небольшая тумбочка с дверью без ручки. Складные стулья друг за другом выстроились у стены с большой и, видимо, очень древней батареей, которая сбросила с себя практически все покрытие. Казалось, в комнате никто не жил, но, несмотря на её унылую обстановку, было заметно, что в ней поддерживали чистоту.

– Из Дании, – сказал Фёдор.

– И тебя, Федька, девки пристрастили к этой пагубной привычке! Как я экран вам натяну, крыша то протекает?!

– Ну, Михалыч, ну миленький, кому, как не тебе знать. А Анфиска тебе новый свитер свяжет. Да, Анфис? – продолжила заунывно Инга, локтем толкая Анфису в бок.

– Да, – подтвердила Анфиса, – из зелёной пряжи, как ты любишь!

– Нет, нет! Кина не будет. Театр будет. Стулья расставляйте, – проворчал Михалыч себе под нос и скрылся за одним из стеллажей.

Мы с Фёдором взяли стулья и вынесли на сцену, после чего поставили их под крышу, которая, судя по ее виду, могла в любой момент рухнуть. Сцена была деревянной и такой же древней, как те лавочки, которые друг за другом стояли у её начала. Обрамляла всю эту грустную красоту невысокая узорчатая ограда чёрного цвета, которая с противоположной стороны скрывалась за плотно посажёнными деревьями. Когда мы подошли к ней, чтобы войти внутрь, я сначала даже не понял куда привели меня новые знакомые. И как такой тихий сквер может быть в центре такого шумного города тоже не понял. Сначала мы шли по весьма оживленной улице, потом свернули во двор, арка, опять двор, прошли детскую площадку, потом зашли в дверь, которая оказалась проходной, и, выйдя с другой стороны дома, сразу оказались в лесу, что меня очень удивило, однако вопросы я не задавал.

Из помещения вышел старик, держа в руках какие-то полотна. Когда он подошёл ближе, я понял, что нёс он не картины, а квадратную картонную растяжку, с прорезанными внутри фигурами. Он поставил ее на пол и раздвинул в длину. Очертания фигур разобрать я не смог. Следом за ним вышли девочки, которые переоделись в какие-то карнавальные платья. Увидев эти пышные юбки и открытые плечи с рукавами-фонариками, я вспомнил, как снимался в фильме про французского революционера восемнадцатого века. Как от париков жутко чесалась кожа головы, как из-под кюлот постоянно сползали чулки, а в душных корсетах изнемогали актрисы.

– Если не хочешь заболеть, придётся переодеться в сухое. – Инга протянула мне клоунский костюм в красно-белую полоску, который был на пару размеров больше моего.

– Спорить с ними бесполезно, – вздыхая произнес Федор, надевая на себя плюшевый наряд зайца-переростка, – спасибо, что хоть от этого избавили, – и взглядом указал на круглую шапку-цилиндр с длинными, можно сказать огромными, ушами.

Дождь закончился, но в мокрой одежде было действительно холодно и очень некомфортно.

– Делим площадку с детским самодеятельным клубом, – ворчал Михалыч себе под нос. Пока мы переодевались, он поставил на сцену несколько высоких свечей и большого размера железный ящик, который был увеличенной копией моего детского проектора для диафильмов. Этот чудо-ящик был для меня, маленького мальчика, самым дорогим сокровищем, я берег его больше, чем остальные свои игрушки.

– Без актеров театр. Теневой, – объяснил Федор, обратив внимание на мое недоумение. Однако задумчивое выражение моего лица было вызвано всего лишь теплыми воспоминаниями, которые, как оказалось, совсем не забылись, а просто таились где-то глубоко, ожидая любого, пусть даже совсем незначительного повода всплыть на поверхность. Я вспомнил то, как ждал этих вечеров, в которые с помощью бледного луча оживала белая стена нашего гаража. Мое нетерпение было таким тягучим, таким ноющим. Наблюдая за моими мучениями, мама всегда старалась отвлечь меня. И ей превосходно это удавалось. Это зудящее чувство желаемого сейчас, а никогда либо еще, проходило и забывалось. Конечно, она могла позволить мне проводить больше времени за просмотром диафильмов, но тогда пропало бы то волшебство, которым горели мои глаза, пока я сидел рядом с этим чудо-ящиком. Мама знала и это.

– Молодежь, сворачиваем лавочку. Техники на подъезде. Что тут проверять то ночью, в дождь? Количество пленок, если только. Ну вдрызг надоели! Уйду! Все брошу и уйду! Сторожем пойду. В садик. Они меня давно зовут. Ну скоренько, скоренько! – возмущался Михалыч, задувая свечи.

– Михалыч, а костюмы? – расстегивая молнию, сказал Федор.

– Да потом! – ответил Михалыч, – завтра занесете. Анфиса быстро собрала с батареи наши вещи, и мы скрылись за калиткой.