Читать книгу Мастер рунного тату - - Страница 2

ГЛАВА 2:

Стеклянный кашель

Три удара в дверь так и повисли в воздухе, не получив ответа. Кай простоял у глазка, пока тень незнакомца не растворилась в вечерних сумерках, слившись с потоком редких прохожих. Ларец, должно быть, был унесён с собой – или оставлен у порога в качестве безмолвного обещания.

В этот момент с верхнего этажа донёсся новый приступ кашля, более продолжительный и болезненный. Решение пришло мгновенно, очищая разум от всех посторонних мыслений. Незнакомец может подождать. Лира – нет.

Кай повернулся от двери и почти бегом поднялся по узкой винтовой лестнице, ведущей в жилые покои. Камень ступеней, сточенный поколениями мастеров, был прохладен под босыми ногами.

Его личные апартаменты были аскетичны: спальня с кроватью-нишей, кабинет, заваленный свитками, и комната Лиры. Дверь в её комнату была приоткрыта, оттуда лился мягкий, теплый свет масляной лампы, смешанный с горьковатым запахом лекарственных трав.

Он замер на пороге, давая глазам привыкнуть. Лира сидела, облокотившись на груду подушек, у окна, выходящего во внутренний дворик мастерской. В руках у неё была книга – толстый фолиант в потёртой коже, один из его ранних дневников по теории Вязи. Она читала, но её взгляд был остекленевшим, устремлённым в пустоту за страницами.

– Опять за моими архивами? – спросил Кай, стараясь, чтобы голос звучал мягче, чем он чувствовал.

Лира вздрогнула и медленно повернула голову. Её лицо, обычно живое и насмешливое, было бледным, почти прозрачным, будто вылепленным из воска. Тонкие прожилки у висков и на шее пульсировали синеватым, неестественным светом – верный признак накопления кристаллической магии в поверхностных капиллярах. «Лирархия прогрессирует», – холодно констатировал в нём внутренний диагност.

– Твои архивы интереснее, чем новые романы, – её голос был хриплым, будто простуженным, но в нём чувствовалась привычная для неё упрямая нота. – Здесь хотя бы честно. Никаких «и жили они долго и счастливо». Только формулы и последствия. Особенно последствия.

Она отложила книгу, и Кай увидел, что на странице открыт тот самый чертёж – ранний эскиз «Воронки», той самой, с которой всё началось. На полях его юношеским почерком было выведено: «Эластичность магического канала превышена на 17%. Риск резонансного коллапса. Элиан говорит – риск оправдан».

Лира последовала за его взглядом.

– «Риск оправдан», – прочитала она вслух. Интонация была плоской. – Интересно, он так считал, когда рисковал мной?

Удар пришёлся точно в незащищённое место. Кай почувствовал, как сжимается горло.

– Лира…

– Не надо, отец. – Она махнула рукой, и этот жест был устало-взрослым, не по годам. – Я не для того упоминаю. Я… пытаюсь понять. Если я знаю, как это работает, возможно, я найду, как это разобрать.

Она снова закашлялась, прикрыв рот платком. Когда она убрала его, на грубом льду остались мельчайшие блестящие осколки, переливавшиеся, как крошечные алмазы. Магический шлак.

Кай переступил порог, подошёл к небольшой жаровне, где на углях томился глиняный горшок с отваром. Запах был горько-сладким: корень мандрагоры, листья сребролиста, кора плакучей ивы – всё, что могло хоть как-то замедлить кристаллизацию. Панацеей не было.

– Генри прислал гонца, – сказал он, помешивая отвар деревянной ложкой. – Говорит, ксантус уже не помогает.

– Я знаю, – ответила Лира просто. – Чувствую. Здесь, – она приложила ладонь к груди, чуть левее сердца, – как будто лёд нарастает. С каждым днём… тяжелее дышать. Глубже.

Он налил отвар в керамическую чашку и подал ей. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Её кожа была холодной, как мрамор.

– Я найду «Слёзы Феникса», – сказал он, и это прозвучало как клятва, вырванная из самого нутра.

Лира взяла чашку в обе руки, согревая их, и посмотрела на него поверх пара.

– Отец. «Слёзы Феникса» – это сказка. Миф для тех, кому нечего терять, кроме надежды. Ты лучший мастер Вязи в трёх королевствах. Ты должен понимать: чудес не бывает. Бывает только… не до конца изученная причинно-следственная связь.

Она сделала глоток, поморщилась от горечи, но допила до дна. Это был их ритуал: он приносил отвар, она его пила, не споря. Потому что спорить было не о чем.

– А что, если это не совсем миф? – пробормотал он больше для себя, глядя на танцующие тени на каменной стене. – Что, если это просто… очень сложный реагент? Утраченное знание?

– Тогда его кто-то утратил. И, возможно, не просто так. – Лира откинулась на подушки, закрыв глаза. Её дыхание было поверхностным, осторожным. – В той книге… в твоих записях… есть упоминания о веществах, меняющих саму природу магии в теле. Все они помечены как «нестабильные», «эфемерные» или «требующие жертвенного катализа». «Слёзы Феникса» всегда в последней категории.

Он знал. Он помнил каждую строчку. Жертвенный катализатор. Чаще всего – жизнь мага, проводившего синтез. Или того, для кого он предназначался.

– Я не позволю…

– Я знаю, – перебила она, не открывая глаз. Её губы тронула слабая, печальная улыбка. – Ты не позволишь. Поэтому ты будешь искать другой путь. Искать до последнего. Пока я… пока я ещё могу тебя слушать.

Тишина в комнате стала плотной, тягучей, наполненной всем несказанным, что годами копилось между ними: его виной, её обидой, их общей, тлеющей надеждой, которая с каждым днем становилась всё призрачнее.

– Отдохни, – наконец сказал Кай, и его голос дрогнул. – Я… я спущусь в мастерскую. Проверю кое-что.

Лира кивнула, не открывая глаз. Её лицо в свете лампы казалось хрупким, как у фарфоровой куклы.

Спускаясь обратно в мастерскую, Кай чувствовал, как тяжесть в груди превращается в холодную, целенаправленную ярость. Ярость на себя. На Элиана. На всю эту проклятую магию, которая давала силу, но требовала такой чудовищной платы.

Мастерская встретила его тишиной и порядком. Он прошёл мимо рабочих столов, отодвинул высокий стеллаж с реагентами. За ним, в каменной стене, была почти невидимая щель. Легкий нажим в определённом месте – и секция стены с глухим скрежетом отъехала в сторону, открывая потайную нишу.

Здесь хранилось не искусство, а его изнанка. Черновики. Неудачи. Кощунственные мысли. И дневники Элиана, которые Кай уберёг от сожжения Гильдией после того, как Учитель… перестал быть человеком.

Он зажёг небольшую светильню-светляк, закреплённую на медном обруче, и надел её на лоб. Холодный, синеватый свет выхватил из мрака полки, заставленные свитками, кристаллическими пластинами памяти и простыми, потрёпанными тетрадями.

Он искал не «Слёзы Феникса». Он искал любую зацепку, любой намёк на принцип, который мог бы лечь в основу противоядия. Его пальцы скользили по корешкам, выуживая знакомые названия: «О природе магического шлака», «Кристаллические метастазы в носителях Вязи», «Теория обратного резонанса».

И вот он – тонкий, в чёрной коже, без опознавательных знаков. Дневник Элиана. Последний том. Кай взял его с полки, чувствуя под пальцами шершавую, почти живую кожу. Он не открывал его года два. Боялся того, что найдёт.

Сейчас страх отступил перед необходимостью.

Он сел за свой основной рабочий стол, отодвинув в сторону инструменты для маркиза, и развернул дневник. Почерк Элиана со временем менялся: от чёткого и ясного к угловатому, торопливому, а под конец – к витиеватым, почти нечитаемым каракулям, полным странных, повторяющихся символов.

Листал страницы, пробегая глазами знакомые формулы, расчёты, безумные прозрения. И вот, почти в самом конце, за несколько недель до того, как Элиан исчез из материального мира, он наткнулся на запись. Она не была похожа на другие. Она была написана почти детским, неуверенным почерком, чернила местами смазаны, будто от капель… или слёз.

«…понимаю теперь природу ошибки. Мы считали магию силой. Энергией. Но она – информация. Код. Запись. «Слёзы Феникса» – не реагент. Это… перезапись. Но для перезаписи кода души нужен оригинал. Невозможно исправить ошибку, не имея чистого образца. Где взять образец души, не заражённой нашим вмешательством? Где? Их нет. Мы все повреждены. Все, кроме…»

На этом запись обрывалась. Следующая страница была вырвана. Неаккуратно, с клочками пергамента у корешка.

Кай откинулся на спинку стула, ощущая, как в висках стучит кровь. «Образец души, не заражённой нашим вмешательством». Элиан что-то нашёл. Или кого-то.

И тут его взгляд упал на брошенную на столе записку от Генри. Последние слова: «Прости».

А потом – память о трёх размеренных ударах в дверь. О незнакомце в плаще, чья осанка говорила о знании, недоступном обычным людям. О лареце из чёрного дерева.

Холодная догадка, острая как игла, пронзила его.

Незнакомец не ушёл. Он дал мне время. Время осознать безвыходность.

Кай медленно поднялся. Подошёл к двери. Приоткрыл её.

На пороге, в полосе света из мастерской, лежал тот самый ларец из чёрного дерева. На нём не было ни замка, ни печати. Только выгравированный на крышке символ: стилизованная птица, восстающая из спирали, но спираль эта была больше похожа на… на разомкнутую рунную Вязь.

Феникс.

Рука Кая не дрогнула, когда он поднял ларец. Он был тяжёлым, несоразмерно своему размеру. Он занёс его в мастерскую, поставил на стол рядом с открытым дневником Элиана.

Сердце билось теперь ровно и гулко, как барабан перед битвой. Он знал, что сейчас откроет не просто ящик. Он откроет дверь. Ту самую, которую они с Элианом когда-то приоткрыли.

Он нажал на защёлку. Крышка откинулась беззвучно.

Внутри, на чёрном бархате, лежали две вещи. Первая – свёрнутый в трубку лист пергамента исключительной тонкости. Вторая – небольшой пузырёк из тёмного, почти чёрного стекла. В нём переливалась, мерцая внутренним светом, жидкость цвета расплавленного золота и застывшей крови.

На пергаменте было написано всего три слова, выведенные тем же чётким, безличным почерком:

«Цена – Богобойца. Согласен?»

Кай посмотрел на пузырёк. На мерцающую внутри субстанцию. Легенда. Миф. Утопия.

«Слёзы Феникса».

Он потянулся к пузырьку, но остановился в сантиметре от стекла. Его пальцы вспомнили текстуру кожи Лиры. Холодную. Кристаллизующуюся изнутри.

Из глубины дома снова донёсся кашель. Тихий, подавленный, полный отчаяния.

Кай закрыл глаза. Перед ним встало лицо Элиана в тот последний миг в старой мастерской. Глаза, полные холодного огня и ненасытной жажды.

«Мы совершили прорыв, мальчик мой».

Теперь прорыв требовался ему. Не ради науки. Не ради власти. Ради единственного, что у него осталось.

Он открыл глаза. Взгляд был ясен и пуст. В нём не осталось места для сомнений.

Он взял пузырёк. Холодное стекло обожгло ладонь, будто лёд.

Согласие не требовало слов. Оно уже состоялось в момент, когда он поднял ларец с порога. Теперь оставалось лишь узнать детали сделки. И понять, какую именно Вязь – «Богобойцу» – ему предстоит вписать в кожу мира. Или в чью-то кожу.

А наверху, в своей комнате, Лира, прислушиваясь к непривычной тишине снизу, провела пальцами по шершавой странице дневника отца. По строчке «Риск оправдан». И прошептала в темноту, полную призраков прошлого:

– Во что ты ввязался теперь, отец?