Читать книгу Аксиома нулевой суммы - - Страница 3

Женева, 19 января 2080 года

Имя Амары Оконкво Элиас впервые услышал в 2071 году – на конференции по квантовой космологии в Сингапуре, куда его пригласили как восходящую звезду нейро-архитектуры. Он тогда только что защитил вторую диссертацию и работал над прототипом «Мнемозины-4», и мир казался ему понятным, предсказуемым, укладывающимся в уравнения.

Оконкво выступала в последний день, в неудобном послеобеденном слоте, когда большинство участников уже думало об ужине и вечерних развлечениях. Элиас остался в зале скорее из вежливости, чем из интереса – теоретическая физика была не его областью.

Но то, что она говорила, заставило его забыть о времени.

«Мы не понимаем, откуда приходит энергия», – сказала она тогда, стоя перед залом, где сидело меньше сорока человек. Невысокая темнокожая женщина с короткими седеющими волосами и голосом, который не нуждался в микрофоне. «Консорциум Казимира утверждает, что вакуумные флуктуации бесконечны. Это неверно. Квантовый вакуум – это не бездонный колодец. Это кредитная линия. И рано или поздно придёт счёт».

Зал молчал. Кто-то кашлянул. Кто-то проверил сообщения на нейроинтерфейсе.

«Я не говорю, что Казимир-реакторы опасны», – продолжала она. «Я говорю, что мы не знаем, опасны они или нет. Мы запустили глобальную энергетическую революцию, не понимая фундаментальных принципов, на которых она основана. Это не наука. Это азартная игра».

После выступления к ней подошли трое: журналист из научно-популярного издания, молодой аспирант с горящими глазами и Элиас.

Журналист хотел сенсацию. Аспирант хотел автограф. Элиас хотел понять.

«Вы говорите о термодинамическом балансе», – сказал он ей тогда. «Но энергия вакуума – это не то же самое, что тепловая энергия. Законы термодинамики применимы к макросистемам, не к квантовым флуктуациям».

Она посмотрела на него – внимательно, оценивающе.

«Вы нейро-архитектор», – сказала она. Не вопрос, констатация. «Вонг, верно? Я читала вашу работу о квантовой когерентности в биологических системах. Неплохо».

«Спасибо».

«Вы правы, что классическая термодинамика не применима напрямую. Но информационная термодинамика – применима. Принцип Ландауэра. Стирание одного бита информации требует минимальной энергии. Информация физична. А Казимир-реакторы не просто извлекают энергию – они создают информационный дисбаланс».

Элиас не всё понял тогда. Но запомнил.

И теперь, девять лет спустя, глядя на данные о планетарных провалах когерентности, он вспомнил её слова.

Кредитная линия. Счёт.

Связаться с Амарой оказалось проще, чем он ожидал. Её контактные данные были в открытом доступе – Институт теоретической физики в Женеве, где она работала последние пятнадцать лет. Он отправил сообщение в семь утра по шанхайскому времени, не рассчитывая на быстрый ответ.

Ответ пришёл через одиннадцать минут.

«Доктор Вонг. Я ждала, когда кто-нибудь из вашей области заметит. Позвоните мне. Срочно».

Он позвонил.

Голографическое изображение Амары материализовалось в его кабинете – она выглядела старше, чем он помнил. Морщины вокруг глаз стали глубже, волосы совсем побелели, а во взгляде появилось что-то такое, чего не было девять лет назад. Усталость. Не физическая – экзистенциальная.

– Доктор Оконкво.

– Амара. Мы оба слишком стары для формальностей. – Она чуть улыбнулась, но улыбка не достигла глаз. – Показывайте, что вы нашли.

Элиас вывел на экран данные: графики провалов когерентности, временные метки, корреляционный анализ. Он объяснял методично, по пунктам, как привык делать на научных конференциях. Амара слушала молча, изредка кивая.

Когда он закончил, она несколько секунд не отвечала.

– Вы заметили это только сейчас, – сказала она наконец. Не упрёк, просто констатация.

– Я не физик. Квантовая когерентность в моей области – это характеристика нейроинтерфейсов, не вакуума.

– Я знаю. – Она откинулась в кресле. На заднем плане Элиас видел её кабинет: старые книги на полках, настоящие бумажные книги, как у него самого; какие-то растения в горшках; фотография – слишком далеко, чтобы разглядеть лица. – Я наблюдаю это уже три года. Может быть, четыре. Точную дату начала установить сложно, потому что сначала сигнал был слишком слабым. Тонул в шуме.

– Три года? – Элиас почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в груди. – И вы не сообщили?

– Сообщила. Кому только не сообщала. – Горечь в её голосе была осязаемой. – Консорциуму. Научным журналам. Правительственным агентствам. ООН. Знаете, что они отвечали?

Он молчал.

– «Статистический шум». «Артефакт измерений». «Недостаточно данных для выводов». – Она загибала пальцы. – «Доктор Оконкво, мы ценим вашу бдительность, но в настоящий момент нет оснований для беспокойства». Это моя любимая формулировка. «Нет оснований для беспокойства».

– Но данные…

– Данные можно интерпретировать по-разному. Особенно если очень хочется интерпретировать их определённым образом. – Она наклонилась вперёд, и её лицо заполнило большую часть голограммы. – Вы знаете, сколько денег вложено в Казимир-инфраструктуру за последние двенадцать лет?

Элиас знал. Все знали. Это была самая масштабная инвестиция в истории человечества.

– Около четырёхсот триллионов юаней, – сказал он. – В эквиваленте.

– Четыреста двадцать три, если точнее. И это только прямые инвестиции. Если добавить косвенные – перестройку экономики, новые города, орбитальные станции, всё, что стало возможным благодаря бесплатной энергии… – Она помолчала. – Никто не хочет слышать, что всё это может оказаться под угрозой. Никто не хочет быть тем, кто принесёт плохие новости.

– Но если вы правы…

– Если я права, то мы уже опоздали. – Она сказала это спокойно, почти буднично. Как человек, который давно смирился с мыслью. – Но, возможно, ещё не совсем. Поэтому я рада, что вы позвонили.

Элиас помолчал, обрабатывая информацию. Три года. Она знала три года, и никто не слушал.

– Что именно вы наблюдаете? – спросил он. – Помимо провалов когерентности?

Амара встала, отошла от камеры. Элиас слышал, как она что-то ищет – шорох бумаг, странный звук в эпоху, когда бумага стала редкостью.

– Позвольте мне показать вам кое-что, – сказала она, возвращаясь. В руках у неё был планшет – старая модель, без голографического дисплея. – Это данные, которые я не публиковала. Не потому, что они секретные, а потому, что их никто не принял бы всерьёз.

Она переслала файл. Элиас открыл его.

Графики. Много графиков. Он начал просматривать их, и с каждым новым изображением холод в груди становился сильнее.

– Постоянная тонкой структуры, – сказал он вслух, узнавая обозначения. – Альфа.

– Да.

Постоянная тонкой структуры – одна из фундаментальных констант Вселенной. Она определяла силу электромагнитного взаимодействия, структуру атомов, саму возможность существования материи в известной нам форме. Её значение было измерено с точностью до двенадцатого знака после запятой: 0,007297352566…

На графике это значение колебалось.

Не сильно. Едва заметно. В пределах погрешности измерений, которую можно было списать на неточность приборов.

Но колебания были не случайными. Они имели структуру.

– Вы видите? – спросила Амара.

Элиас видел. «Мнемозина» анализировала паттерн автоматически, и результаты появлялись в углу его зрения: периодичность, амплитуда, корреляция с другими переменными.

– Частота колебаний растёт, – сказал он.

– Да.

– И амплитуда тоже.

– Медленно. Но да.

Он смотрел на график, и мир вокруг него словно становился менее реальным. Постоянная тонкой структуры не должна меняться. Она называлась «постоянной» именно потому, что была постоянной – неизменной с момента Большого взрыва, одинаковой в любой точке Вселенной.

– Это невозможно, – сказал он, хотя знал, что говорит глупость. Данные не лгут.

– Это не должно быть возможно, – поправила его Амара. – Но это происходит. И я могу сказать вам, когда началось.

Он уже знал ответ.

– 2068 год.

– Точнее – 14 марта 2068 года. День, когда Консорциум запустил первый коммерческий Казимир-реактор.

Тишина повисла между ними – физически, почти осязаемо. Элиас слышал, как бьётся его сердце: биологическое сердце, не подключённое ни к каким интерфейсам, работающее по тем же принципам, что и миллиарды лет назад, когда первые многоклеточные организмы выползли из океана.

– Корреляция – не причинность, – сказал он наконец. Слабый аргумент, и он знал это.

– Верно. Но когда корреляция настолько точная… – Амара не закончила фразу. Не было необходимости.

Разговор продолжался два часа. Амара показывала данные: не только альфу, но и другие константы – постоянную Планка, скорость света в вакууме, гравитационную постоянную. Везде – те же паттерны. Микроскопические колебания, начавшиеся в 2068-м и усиливающиеся с каждым годом.

– Вселенная дрожит, – сказала она в какой-то момент. – Как машина, работающая на пределе допустимой нагрузки. Пока это просто вибрация. Но если нагрузка продолжит расти…

– Что произойдёт?

– Не знаю. – Она пожала плечами – жест, который выглядел почти беспечным, если не замечать напряжения в её плечах. – Никто не знает. Этого никогда не случалось раньше. Или, точнее – если это случалось, никого не осталось, чтобы рассказать.

Элиас подумал о Казимир-реакторах. О двенадцати гигантских шпилях, разбросанных по планете, каждый из которых извлекал энергию из вакуума. О тысячах меньших станций, работающих по тому же принципу. Об орбитальных коллекторах, о лунных установках, о марсианских колониях, которые не могли бы существовать без бесплатной энергии.

Вся цивилизация – построенная на фундаменте, который, возможно, был не таким прочным, как казалось.

– Что вы предлагаете? – спросил он.

– В краткосрочной перспективе – ничего. Мы не можем отключить реакторы. Это убьёт больше людей, чем любая катастрофа. Миллиарды зависят от этой энергии. – Она помолчала. – В долгосрочной перспективе – нам нужно понять, что именно происходит. Найти механизм. Может быть, найти способ компенсировать.

– Может быть?

– Я не оптимистка, доктор Вонг. Я учёный. Я не знаю, есть ли решение. Но я знаю, что не искать его – это гарантированный проигрыш.

Элиас кивнул. Это он понимал.

– Мне нужно увидеть ваши полные данные, – сказал он. – И мне нужно встретиться с вами лично.

– Прилетайте в Женеву. Сегодня, если возможно.

– Возможно.

Он подумал о Лин. О том, что она ждала его ответа насчёт её выставки в марте. О том, что он обещал быть на открытии.

– Я буду завтра утром, – сказал он.

Женева встретила его холодом – настоящим, не климат-контролируемым. Европа отставала от Азии в плане городской инфраструктуры, и здесь ещё сохранились районы, где погода была просто погодой.

Институт теоретической физики располагался в старом здании – перестроенном, модернизированном, но сохранившем что-то от архитектуры двадцатого века. Элиас прошёл через главный вход, предъявил идентификацию, и охранник – живой человек, что тоже было редкостью – провёл его к лифтам.

Кабинет Амары был на пятом этаже. Дверь открылась, когда он приблизился, и он оказался в пространстве, которое видел на голограмме, но которое вживую производило совсем другое впечатление.

Книги. Сотни книг. Не электронные копии, а настоящие, бумажные, с потрёпанными корешками и загнутыми страницами. Они занимали каждую стену, громоздились на полу, образовывали шаткие башни на столе. Среди них – растения, фотографии, какие-то памятные мелочи. Кабинет выглядел как место, где человек не просто работал, а жил.

Амара сидела за столом, заваленным распечатками. Она подняла голову, когда он вошёл.

– Вы быстро.

– Суборбитальный рейс.

– Садитесь. – Она указала на кресло, которое было единственным свободным местом в комнате. – Кофе? Настоящий, не синтетический.

– Да. Спасибо.

Она встала, подошла к маленькой машине в углу. Пока кофе готовился, Элиас разглядывал кабинет. Фотография на стене: молодая Амара рядом с пожилым мужчиной в очках. Надпись внизу: «Принстон, 2041».

– Мой научный руководитель, – сказала Амара, проследив его взгляд. – Умер в 2055-м. За год до того, как Консорциум объявил о прорыве.

– Он бы…

– Он бы сказал то же, что говорила я. И его бы так же проигнорировали. – Она подала ему чашку. – Это не вопрос личностей. Это вопрос системы. Система не хочет слышать плохие новости.

Элиас отпил кофе. Он был горьким и крепким – вкус, который он почти забыл в мире синтетических напитков.

– Расскажите мне историю, – попросил он. – С самого начала. Я хочу понять контекст.

Амара села напротив него. На мгновение она показалась ему очень старой – не физически, а как-то иначе. Как человек, который слишком долго нёс слишком тяжёлую ношу.

– История начинается в 2065-м, – сказала она. – Когда группа физиков из Консорциума опубликовала статью о практическом извлечении энергии из квантового вакуума. Я была в комитете, который рецензировал эту статью.

Она замолчала, глядя в окно. За стеклом виднелись Альпы – далёкие, заснеженные, вечные.

– Статья была блестящей, – продолжила она. – Математика безупречна. Экспериментальные данные убедительны. Я не нашла ни одной ошибки. Но что-то меня беспокоило.

– Что именно?

– Они описывали, как извлекать энергию. Но не объясняли, откуда она берётся. – Она повернулась к нему. – Вы понимаете разницу?

Элиас понимал. Это было как описывать, как снять деньги с банковского счёта, не упоминая, что на счёте должны быть деньги.

– Квантовый вакуум – это не пустота, – продолжала Амара. – Это море виртуальных частиц, которые постоянно возникают и аннигилируют. Эффект Казимира показывает, что это море реально – оно создаёт измеримое давление. Но это не значит, что из него можно черпать бесконечно.

– Консорциум утверждает, что флуктуации бесконечны.

– Консорциум утверждает много чего. – Горечь снова проступила в её голосе. – Они правы в том, что количество виртуальных частиц потенциально бесконечно. Но энергия, которую можно извлечь – это другое. Это зависит от… – Она замялась, подбирая слова. – Это сложно объяснить без математики.

– Попробуйте.

Она подошла к доске – настоящей, меловой доске, которую Элиас не видел уже лет двадцать – и начала писать. Уравнения. Много уравнений.

– Представьте, что Вселенная – это вычислительная система, – сказала она, рисуя схему. – Не метафорически, а буквально. Каждая частица, каждое взаимодействие, каждое квантовое событие – это операция. Вычисление.

– Цифровая физика, – кивнул Элиас. – Гипотеза Цузе.

– Да, но глубже. Цузе предполагал, что Вселенная – это компьютерная симуляция. Я говорю о другом. Вселенная – это вычислительная система, которая вычисляет саму себя. Информация – это не описание реальности. Информация – это реальность.

Она написала формулу: S = k_B ln Ω.

– Энтропия, – сказал Элиас.

– Да. Мера беспорядка. Или, если угодно, мера информации. Второй закон термодинамики говорит, что энтропия замкнутой системы не может уменьшаться. Она может только расти или оставаться постоянной.

– Это базовый курс физики.

– Верно. Но теперь подумайте: что делают Казимир-реакторы? – Она обвела схему. – Они создают локальное уменьшение энтропии. Извлекают упорядоченную энергию из хаотического вакуума. Это как сортировать молекулы воздуха по скоростям – демон Максвелла в промышленном масштабе.

– Но демон Максвелла не нарушает второй закон, – возразил Элиас. – Он создаёт энтропию в процессе измерения и сортировки. Общая энтропия системы всё равно растёт.

– Именно! – Амара ткнула мелом в доску. – В классическом случае – да. Но Казимир-реакторы работают на квантовом уровне. Они не измеряют и не сортируют. Они просто… берут.

– Берут откуда?

Она помолчала.

– Я не знаю, – сказала она наконец. – Никто не знает. Консорциум говорит, что энергия приходит из вакуумных флуктуаций, которые всё равно бы аннигилировали. Но это не объясняет, почему фундаментальные константы начали колебаться.

Элиас смотрел на доску. Уравнения плясали перед глазами, складываясь в картину, которую он пока не мог полностью охватить.

– Вы думаете, что мы берём энергию… у самой Вселенной? У её структуры?

– Я думаю, что мы берём энергию у информационного субстрата реальности. – Амара положила мел. – Каждый бит упорядоченности, который мы создаём, – это бит, который мы занимаем. И рано или поздно…

– Придёт счёт.

– Да.

Тишина.

За окном Альпы стояли неподвижно, как стояли миллионы лет. Им было всё равно, что происходило в маленьком кабинете маленького человека. Им было всё равно, что человечество, возможно, залезло в долги перед Вселенной.

– Почему вас не слушают? – спросил Элиас.

Амара усмехнулась – невесело, устало.

– Потому что у меня нет доказательств. Только корреляции и гипотезы. Потому что мой сценарий – катастрофический, а люди не любят катастрофические сценарии. Потому что Консорциум финансирует половину физических исследований в мире, и никто не хочет кусать руку, которая кормит.

Она вернулась к столу, села.

– И потому что я стала мемом.

– Мемом?

– «Мы не понимаем, откуда приходит энергия». – Она произнесла это с интонацией, которую Элиас сразу узнал – он слышал её сотни раз. Насмешливую, пренебрежительную. – Мои слова на той конференции разошлись по сети. Стали символом параноидального луддизма. Каждый раз, когда кто-то критикует новую технологию, кто-нибудь обязательно цитирует меня – как пример того, каким глупым может быть учёный.

Элиас помнил. Он и сам видел эти мемы. Смеялся над некоторыми.

– Мне жаль, – сказал он.

– Не надо. – Она махнула рукой. – Я привыкла. И, честно говоря, если бы я оказалась неправа – я была бы счастлива стать вечной шуткой. Это была бы небольшая цена за то, чтобы мир остался в порядке.

– Но вы не оказались неправы.

– Пока не оказалась. – Она посмотрела ему в глаза. – Данные не лгут. Константы колеблются. Частота и амплитуда растут. Если экстраполировать текущие тренды…

– Когда?

– Зависит от модели. От нескольких месяцев до нескольких лет. До того момента, когда колебания станут заметны невооружённым глазом.

– Заметны как?

Амара не ответила сразу. Она встала, подошла к окну, и Элиас увидел, как её плечи чуть опустились – жест человека, который готовится сказать что-то, что не хочет говорить.

– Вы знаете, что произойдёт, если постоянная тонкой структуры изменится на один процент?

– Химические связи станут нестабильными.

– Да. Молекулы распадутся. Сложные органические соединения перестанут существовать. – Она обернулась. – На четыре процента – атомы распадутся. Электроны не смогут удерживаться на орбитах.

Элиас почувствовал, как холод в груди превращается во что-то большее. Не страх – он умел подавлять страх. Что-то более глубокое, более первобытное.

– Вы говорите о конце физики, – сказал он.

– Я говорю о конце всего. – Голос Амары был ровным, почти будничным. – Если константы продолжат меняться с текущей скоростью, через несколько лет Вселенная – по крайней мере, наша часть Вселенной – перестанет быть пригодной для существования материи.

После разговора с Амарой Элиас долго сидел в её кабинете, просматривая данные. Она ушла – какое-то совещание, которое не могла пропустить, – но оставила ему доступ к своим файлам.

Данных было много. Годы наблюдений, тысячи измерений, десятки корреляционных анализов. Элиас погружался в них, как в глубокую воду, позволяя «Мнемозине» обрабатывать информацию, пока биологическая часть мозга пыталась осмыслить картину в целом.

Картина была… тревожной.

Не катастрофической – пока. Колебания констант оставались в пределах, которые можно было списать на погрешность. Но тренд был очевиден. Что-то менялось. Что-то фундаментальное.

Около полудня по местному времени пришло сообщение от Лин.

«Как Женева? Нашёл что-нибудь интересное?»

Он смотрел на экран, не зная, что ответить. Интересное? Возможный конец цивилизации – это «интересное»?

«Работаю», – написал он наконец. – «Вернусь завтра. Люблю тебя».

«Люблю тебя тоже. Не забудь поесть».

Он улыбнулся – непроизвольно, рефлекторно. Двадцать три года, и она всё ещё напоминала ему поесть. Как будто он был ребёнком, который мог забыть о такой базовой вещи.

Хотя, если честно, мог.

Он вышел из здания, нашёл ближайшее кафе. Заказал что-то – не запомнил, что именно – и сидел за столиком, глядя на прохожих. Обычные люди, занятые обычными делами. Никто из них не знал о колебаниях констант. Никто не подозревал, что ткань реальности, возможно, начинает расползаться по швам.

Может быть, это и к лучшему. Что толку знать, если нельзя ничего изменить?

Но он знал. И это меняло всё.

Во второй половине дня Амара вернулась – и не одна. С ней был мужчина в дорогом костюме и женщина в строгом платье, оба с тем особым выражением лица, которое Элиас научился распознавать за годы работы с корпоративными клиентами.

– Доктор Вонг, – сказала Амара с интонацией, которая ясно давала понять, что она не рада этой встрече, – позвольте представить: Маркус Хольцман, директор по коммуникациям Консорциума Казимира, и Лейла Чен, главный юрисконсульт.

Элиас встал, пожал руки. Рукопожатие Хольцмана было крепким и уверенным; рукопожатие Чен – коротким и деловым.

– Доктор Вонг, – начал Хольцман с улыбкой, которая выглядела отрепетированной перед зеркалом, – мы узнали, что вы интересуетесь некоторыми… техническими аспектами работы наших реакторов. Я хотел бы заверить вас, что Консорциум полностью открыт для научного диалога.

– Я ценю это, – ответил Элиас осторожно.

– Мы также хотели бы напомнить, – вступила Чен, – что определённые данные о работе реакторов являются коммерческой тайной и защищены международными соглашениями. Несанкционированное распространение такой информации может повлечь юридические последствия.

Элиас посмотрел на Амару. Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и её лицо было непроницаемым.

– Я не распространял никакой информации, – сказал он. – Я просто разговаривал с коллегой о научных вопросах.

– Разумеется. – Хольцман снова улыбнулся. – Мы не обвиняем вас ни в чём. Мы просто хотим… прояснить ситуацию.

Он сел – непрошено, но с видом человека, который привык садиться, где хочет.

– Доктор Оконкво, – он кивнул в её сторону, – много лет высказывает определённые… опасения относительно нашей технологии. Мы уважаем её право на научный скептицизм. Однако должен заметить, что за двенадцать лет работы Казимир-реакторов не было ни одного инцидента. Ни одного.

– Отсутствие инцидентов – не доказательство безопасности, – заметила Амара.

– Но и не доказательство опасности, – парировал Хольцман. – Доктор, я понимаю вашу позицию. Вы осторожны. Это похвально. Но мы работаем с лучшими умами планеты. У нас есть команды, которые постоянно мониторят все параметры системы. Если бы что-то было не так – мы бы знали.

– Вы знаете, – сказала Амара. – Вы видите те же данные, что и я. Колебания констант. Провалы когерентности. Вы просто предпочитаете интерпретировать их иначе.

– Мы интерпретируем их в соответствии с научным методом, – возразил Хольцман. – Без необоснованных экстраполяций и катастрофических сценариев.

– Мой сценарий основан на данных.

– Ваш сценарий основан на предположениях. – Хольцман повернулся к Элиасу. – Доктор Вонг, я прошу вас подойти к этому вопросу объективно. Доктор Оконкво – уважаемый учёный, но её позиция… скажем так, не является общепринятой в научном сообществе.

Элиас молчал. Он видел, что Хольцман ждёт ответа – подтверждения, что да, он понимает, он будет благоразумен, он не станет раздувать панику из-за каких-то там колебаний.

– Я изучу данные, – сказал он наконец. – И сделаю собственные выводы.

Улыбка Хольцмана чуть дрогнула.

– Разумеется. Мы не просим вас верить нам на слово. Мы просим только… осторожности в публичных высказываниях. Вы понимаете, какой резонанс может вызвать необоснованная паника. Рынки, социальная стабильность, доверие к институтам…

– Я понимаю.

– Отлично. – Хольцман встал. – Рад, что мы поняли друг друга. Доктор Оконкво, всегда приятно вас видеть. Доктор Вонг – если у вас возникнут вопросы, пожалуйста, обращайтесь напрямую ко мне. Мой контакт.

Он переслал визитную карточку и вышел, Чен последовала за ним. Дверь закрылась.

– Они следят за мной, – сказала Амара спокойно. – Уже три года. Каждый раз, когда я встречаюсь с кем-то, кто может быть «полезен» – они появляются.

– И что они делают?

– Ничего. В этом и суть. Они не угрожают, не запугивают, не подкупают. Они просто… напоминают о своём присутствии. О том, что мир зависит от их энергии. О том, что паника никому не нужна.

Элиас вспомнил слова Хольцмана. «Рынки, социальная стабильность, доверие к институтам».

– И это работает?

– На большинство – да. – Амара села за стол. – Учёные – тоже люди. У них есть семьи, карьеры, ипотеки. Никто не хочет быть тем, кто кричит «пожар» в переполненном театре. Особенно если не уверен, что пожар реален.

– Но вы уверены?

Она посмотрела на него долгим, пристальным взглядом.

– Нет. Я не уверена. Может быть, я ошибаюсь. Может быть, колебания констант – это естественное явление, которое мы просто не понимали раньше. Может быть, через десять лет я буду выглядеть глупо.

Она помолчала.

– Но я предпочитаю выглядеть глупо, чем молчать, когда, возможно, происходит катастрофа.

Вечером Элиас вернулся в гостиницу. Маленький номер с видом на озеро, старомодная обстановка, настоящие шторы на окнах. Он сидел у окна и смотрел на воду, которая темнела в сумерках.

Данные Амары крутились в его голове. «Мнемозина» автоматически обрабатывала их, строила модели, искала паттерны. Но даже квантовый сопроцессор не мог дать ответ на главный вопрос: что делать?

Он позвонил Лин.

Её лицо появилось на экране – уставшее, но улыбающееся. На заднем плане виднелась студия: инструменты, контейнеры с биоматериалами, какие-то незаконченные формы.

– Эй, – сказала она. – Как ты?

– Нормально. Работаю.

– Ты всегда работаешь. – Она склонила голову набок. – Что-то случилось?

Он открыл рот, чтобы сказать «нет». И закрыл. И снова открыл.

– Я не могу объяснить, – сказал он. – Пока не могу. Но… что-то происходит. Что-то важное.

Она не стала спрашивать. Это была одна из вещей, которые он любил в ней: она умела ждать. Умела давать пространство.

– Когда ты вернёшься?

– Завтра. Может быть, послезавтра.

– Хорошо. – Она помолчала. – Элиас?

– Да?

– Что бы это ни было – ты справишься. Ты всегда справляешься.

Он хотел сказать, что на этот раз может быть иначе. Что проблема, возможно, не имеет решения. Что «справиться» – это не всегда опция.

Но не сказал.

– Я люблю тебя, – сказал он вместо этого.

– Я тебя тоже. Спокойной ночи.

Связь прервалась.

Элиас ещё долго сидел у окна, глядя на озеро. Женева светилась огнями – не так ярко, как Шанхай, но достаточно, чтобы звёзды были почти не видны.

Он подумал о том, что где-то там, за облаками, за атмосферой, в бесконечной пустоте космоса, фундаментальные константы Вселенной дрожали. Едва заметно. Почти незаметно.

Почти.

На следующий день Амара устроила ему виртуальную встречу с несколькими коллегами – физиками из разных стран, которые независимо пришли к похожим выводам. Их было немного – меньше дюжины – и большинство предпочло не показывать лица, только голоса в защищённом канале связи.

– Мы называем себя «Группа Кассандры», – объяснила Амара с кривой усмешкой. – Самоирония. Кассандра предсказывала будущее, и ей никто не верил.

– Мы тоже предсказываем, – добавил кто-то с сильным индийским акцентом, – и нам тоже не верят.

Обсуждение длилось три часа. Элиас слушал, задавал вопросы, впитывал информацию. Картина постепенно становилась яснее – и страшнее.

Колебания констант были не единственным симптомом. Были и другие: странные аномалии в космических лучах, необъяснимые флуктуации гравитационного поля, микроскопические нарушения в работе атомных часов по всему миру. Каждый из этих феноменов в отдельности можно было объяснить естественными причинами. Но вместе…

– Система под нагрузкой, – сказал голос с французским акцентом. – Представьте мост, по которому едет слишком много машин. Отдельные трещины в бетоне – ещё не катастрофа. Но когда трещины появляются везде одновременно…

– У нас есть какие-нибудь модели? – спросил Элиас. – Прогнозы?

– Слишком много неизвестных, – ответила Амара. – Мы не знаем точного механизма. Не знаем, есть ли пороговые значения. Не знаем, обратим ли процесс.

– Но вы предполагаете, что нет?

Молчание.

– Я предполагаю, – сказала она наконец, – что если мы правы, и если тренды сохранятся, то у нас есть от нескольких месяцев до нескольких лет. До чего именно – не знаю. Может быть, до резкого ухудшения. Может быть, до точки невозврата.

– И что мы можем сделать?

– То, что делаем. Собирать данные. Строить модели. Пытаться понять. – Она помолчала. – И надеяться, что мы ошибаемся.

Элиас вылетел из Женевы вечером того же дня. Суборбитальный рейс до Шанхая занял два часа – два часа, которые он провёл, глядя в иллюминатор на Землю, проплывающую внизу.

Планета была красивой. Голубая, зелёная, коричневая – лоскутное одеяло океанов, континентов, облаков. Города светились в ночной части полушария – миллиарды огней, каждый из которых питался энергией, извлечённой из самой ткани реальности.

«Мы не знаем, откуда приходит энергия».

Теперь эти слова звучали по-другому. Не как шутка, не как паранойя – как приговор.

Может быть.

Он прилетел в Шанхай за полночь по местному времени. Капсула доставила его домой через пустые улицы – даже в городе, который никогда не спал, глубокая ночь была относительно тихой. Казимир-шпиль «Аврора» стоял на горизонте, окружённый мягким сиянием стабилизаторных колец.

Элиас смотрел на него через окно капсулы. Шпиль не мерцал. Или мерцал так редко, что он не мог поймать момент.

– Что ты скрываешь? – пробормотал он вслух.

Капсула не ответила.

Квартира была тёмной и тихой. Лин спала – он видел её силуэт на кровати, когда заглянул в спальню. Не стал будить.

Он прошёл в кабинет, включил рабочую станцию. Данные от Амары уже были там, ожидая анализа. Он открыл файл с колебаниями постоянной тонкой структуры.

График развернулся перед ним: временная ось, значения альфы, тренд-линия. Знакомая картина, которую он видел уже десятки раз за последние два дня.

Но что-то было не так.

Элиас присмотрелся. Данные обновились – Амара настроила автоматическую синхронизацию – и последние точки на графике были новыми.

Амплитуда колебаний увеличилась.

Не сильно. Может быть, на десять процентов по сравнению с позавчерашними данными. Но увеличилась.

Он смотрел на экран, и экран смотрел на него. Линия графика дрожала – не метафорически, а буквально: новые точки данных появлялись в реальном времени, и каждая из них была чуть выше или ниже предыдущей.

Вселенная дрожала.

И с каждым часом дрожала сильнее.

Элиас не знал, сколько просидел перед экраном. Время текло странно – то быстро, то медленно – и когда он наконец поднял голову, за окном уже светало.

Он встал, потянулся. Тело болело – биологическая часть требовала отдыха, которого он ей не давал. «Мнемозина» могла работать бесконечно, но мышцы и кости были обычными, человеческими.

Он вышел из кабинета, прошёл через гостиную. На террасе «Память воздуха» пела утреннюю песню – ту же, что два дня назад, но теперь она звучала иначе. Или ему казалось, что звучала иначе.

Он заглянул в спальню. Лин всё ещё спала, свернувшись калачиком под одеялом. Её лицо было спокойным, безмятежным – лицо человека, который не знает о колебаниях констант и провалах когерентности.

Элиас стоял в дверях и смотрел на неё.

Двадцать три года. Больше половины её жизни, меньше половины его. Тысячи общих дней, которые он помнил с идеальной точностью. Тысячи моментов – смех, слёзы, споры, примирения, молчание, которое было комфортнее любых слов.

Она не знала. Не знала о том, что он обнаружил. Не знала о Группе Кассандры, о данных Амары, о возможном конце всего.

Может быть, это было правильно. Зачем ей знать? Что она могла сделать? Что любой из них мог сделать?

Но часть его – та часть, которая верила в честность и открытость, которая ненавидела ложь и недомолвки – хотела разбудить её. Сесть рядом. Рассказать всё.

Он не стал.

Вместо этого он тихо прикрыл дверь и вернулся в кабинет.

На экране график колебаний альфы продолжал обновляться. Линия дрожала – чуть сильнее, чем час назад.

Элиас сел в кресло и смотрел на неё.

Смотрел, как Вселенная дрожит.