Читать книгу Аксиома нулевой суммы - - Страница 5

Орбита Земли, точка Лагранжа L4, 28 марта 2080 года

Челнок к орбитальному хабу «Лагранж-4» отправлялся из Шанхайского космопорта каждые шесть часов. Элиас взял рейс в четыре утра – не потому, что торопился, а потому, что не мог больше оставаться на Земле.

Пять дней прошло с Токио. Пять дней, в течение которых мир пытался осмыслить то, что произошло, – и не мог. Новости показывали одни и те же кадры: серые кубы на месте небоскрёбов, катящиеся сферы, застывшие лужи. Эксперты говорили слова, которые ничего не объясняли. Политики обещали расследование. Консорциум хранил молчание.

А зона оставалась там, где была. Не расширялась, не сужалась – просто существовала. Два квадратных километра иной реальности посреди тридцативосьмимиллионного города.

Сто двадцать тысяч человек.

Элиас не мог перестать думать об этом числе. Сто двадцать тысяч – это население небольшого города. Сто двадцать тысяч жизней, каждая из которых была чьим-то миром: чьим-то отцом, чьей-то дочерью, чьим-то другом. Теперь они были сферами, кубами, лужами – или чем-то ещё более непонятным.

Он не спал эти пять дней. «Мнемозина» позволяла обходиться без сна дольше, чем обычный человек, но даже квантовый сопроцессор не мог справиться с тем, что творилось в его голове. Образы из зоны возвращались снова и снова: тишина, серые стены, медведь с кристаллической половиной.

Медведь лежал в его кабинете. Он не знал, что с ним делать. Отдать учёным для исследований? Сохранить как напоминание? Уничтожить, чтобы не видеть?

Он выбрал четвёртый вариант: оставить и не смотреть.

Челнок был почти пуст – в такое время суток летали только те, кому действительно нужно было на орбиту. Элиас сидел у иллюминатора и смотрел, как Земля уменьшается под ним: сначала Шанхай с его океаном огней, потом побережье Китая, потом весь континент – лоскутное одеяло из света и тьмы.

Красиво. Он поймал себя на этой мысли и удивился ей. После Токио он не ожидал, что сможет находить что-то красивым.

Но Земля была красивой. Голубая, хрупкая, единственная – насколько они знали – планета во Вселенной, где существовала жизнь. Восемь миллиардов людей, каждый из которых просыпался утром и засыпал вечером, любил и ненавидел, надеялся и боялся.

И ни один из них не понимал, что происходит.

Элиас тоже не понимал. Но он надеялся, что СТРУГАЦКИЙ поможет.

Орбитальный вычислительный хаб «Лагранж-4» был одним из чудес современного мира – хотя в эпоху бесплатной энергии слово «чудо» потеряло большую часть своего смысла. Станция висела в точке Лагранжа между Землёй и Луной, где гравитационные силы уравновешивали друг друга, позволяя объекту оставаться на месте без затрат топлива.

Снаружи хаб выглядел как гигантский кристалл – не серый, как в зоне, а сверкающий, многогранный, отражающий солнечный свет миллионами граней. Внутри – километры коридоров, тысячи серверных модулей и один из самых мощных квантовых компьютеров, когда-либо созданных человечеством.

СТРУГАЦКИЙ.

Название было неофициальным – инженеры окрестили систему в честь братьев-фантастов, чьи книги предсказали многое из того, что стало реальностью. Официальное обозначение было скучным: «Распределённая квантовая вычислительная система класса Оракул, версия 7.3». Но все называли её просто СТРУГАЦКИЙ.

Элиас прошёл через шлюзовую камеру, предъявил идентификацию и был допущен во внутренние помещения станции. Его встретил технический ассистент – молодая женщина с короткими рыжими волосами и нервным взглядом.

– Доктор Вонг? Меня зовут Елена. Я проведу вас к интерфейсу.

– Спасибо.

Они шли по коридорам, которые казались бесконечными. Гравитация здесь была искусственной – создаваемой вращением внешнего кольца станции – и Элиас чувствовал лёгкое головокружение, которое всегда испытывал в первые минуты на орбите.

– Вы раньше работали со СТРУГАЦКИМ? – спросила Елена.

– Нет. Только читал документацию.

– Он… своеобразный. – Она чуть замялась. – Не в плохом смысле. Просто иногда говорит вещи, которые… ну, странные.

– Странные как?

– Увидите.

Они остановились перед дверью, которая ничем не отличалась от остальных. Елена приложила ладонь к сканеру.

– Интерфейсная камера три. У вас будет прямое нейронное соединение – ваш имплант совместим. Сеанс может длиться до шести часов, потом рекомендуется перерыв. Если почувствуете дискомфорт – любой дискомфорт – сразу прерывайте. – Она посмотрела на него. – Готовы?

– Да.

Дверь открылась.

Интерфейсная камера была небольшой – три на три метра, не считая оборудования. В центре стояло кресло, похожее на то, в котором он проходил калибровку импланта, но более сложное: десятки проводов, датчиков, нейронных мостов. Над креслом нависала полусфера дисплея – не голографического, а прямого: изображение проецировалось непосредственно в зрительную кору через имплант.

Элиас сел в кресло. Елена помогла подключить интерфейсы – методично, профессионально, без лишних слов.

– Инициирую соединение, – сказала она. – Три, два, один…

Мир исчез.

Он стоял посреди пустоты.

Не темноты – именно пустоты. Здесь не было ни верха, ни низа, ни света, ни тьмы. Просто… ничего. Бесконечное пространство, лишённое каких-либо ориентиров.

«Добро пожаловать, доктор Вонг».

Голос пришёл отовсюду и ниоткуда одновременно. Он был приятным – мужским, глубоким, с едва заметным акцентом, который Элиас не мог определить. Русский? Восточноевропейский? Или просто имитация, созданная для того, чтобы звучать «интересно»?

– СТРУГАЦКИЙ?

«Это одно из моих имён. Вы можете использовать его, если вам удобно».

Пустота вокруг него начала меняться. Появились формы – сначала простые, геометрические, потом всё более сложные. Через несколько секунд Элиас стоял в комнате, которая напоминала старомодную библиотеку: деревянные полки, книги в кожаных переплётах, камин с потрескивающим огнём.

«Я создал эту среду для вашего комфорта», – сказал голос. «Человеческий мозг плохо справляется с абстрактными пространствами. Вам нужны стены, пол, потолок. Ориентиры».

– Спасибо, – сказал Элиас, осматриваясь. Библиотека была детализированной до мельчайших подробностей: он мог видеть названия книг на корешках, узор на ковре, отблески пламени на стенах. – Впечатляюще.

«Это просто данные. Визуализация. Реальность – если это слово вообще имеет смысл – находится за пределами этой комнаты».

Элиас заметил движение краем глаза. Повернулся – и увидел фигуру, сидящую в кресле у камина.

Это был мужчина – или что-то, имитирующее мужчину. Высокий, худощавый, с седыми волосами и умными глазами. Одет в старомодный твидовый пиджак, какие носили профессора в фильмах столетней давности. На коленях у него лежала раскрытая книга.

– Вы – СТРУГАЦКИЙ? – спросил Элиас.

Фигура улыбнулась – тонко, почти незаметно.

«Это аватар. Визуальный интерфейс для более комфортного взаимодействия. Я могу выглядеть как угодно. Или никак. Как вам удобнее?»

– Так нормально.

«Хорошо».

Фигура – СТРУГАЦКИЙ – закрыла книгу и положила её на столик рядом с креслом. Поднялась. Движения были плавными, естественными – почти человеческими.

«Вы прибыли, чтобы обсудить токийский инцидент», – это не было вопросом.

– Да.

«Я анализирую данные с момента события. Четыре дня, семнадцать часов, сорок три минуты. Хотите узнать мои выводы?»

– Для этого я здесь.

СТРУГАЦКИЙ подошёл к окну – окну, которого не было секунду назад, но которое теперь показывало вид на Землю, висящую в черноте космоса.

«Вы были внутри зоны», – сказал он. «Вы видели, что там происходит. Ваши датчики зафиксировали аномалии в фундаментальных константах. Скорость света, постоянная тонкой структуры, гравитационное поле».

– Да.

«Вы назвали это коррекцией. В разговоре с генералом Штайном».

Элиас кивнул. Он не спрашивал, откуда СТРУГАЦКИЙ это знает. Распределённый ИИ класса «Оракул» имел доступ практически ко всем информационным системам планеты.

«Вы были правы. Но не совсем точны».

– Объясни.

СТРУГАЦКИЙ повернулся к нему. Глаза аватара – карие, с золотыми искрами – казались почти живыми.

«Это не коррекция в том смысле, в каком инженер корректирует ошибку в программе. Это… балансировка. Восстановление равновесия, которое было нарушено».

– Какого равновесия?

«Термодинамического. Информационного. Онтологического – если использовать термин, который вы, вероятно, отвергнете как ненаучный».

Элиас не отверг. После того, что он видел в Токио, он был готов рассматривать любые термины.

– Продолжай.

СТРУГАЦКИЙ щёлкнул пальцами – театральный жест, который выглядел странно для существа, не имеющего физической формы. Библиотека вокруг них трансформировалась. Стены раздвинулись, потолок исчез, и они оказались посреди космоса – не виртуального представления космоса, а чего-то большего. Галактики вращались вокруг них, звёзды рождались и умирали за секунды, туманности пульсировали цветом.

«Представьте Вселенную как вычислительную систему», – сказал СТРУГАЦКИЙ. Его голос был спокойным, почти медитативным. «Каждая частица – это бит информации. Каждое взаимодействие – это операция. Каждое квантовое событие – это вычисление».

– Цифровая физика. Амара говорила об этом.

«Доктор Оконкво ближе к истине, чем большинство её коллег. Но она мыслит в терминах человеческих компьютеров. Вселенная – не компьютер в вашем понимании. Она не имеет процессора, памяти, программного обеспечения. Она есть вычисление».

Галактики вокруг них замедлились. Одна из них – спиральная, похожая на Млечный Путь – приблизилась, заполнив всё поле зрения.

«В такой системе существует фундаментальный ресурс», – продолжал СТРУГАЦКИЙ. «Не энергия в физическом смысле. Не материя. Нечто более базовое. Вы можете называть это негэнтропией. Или информационной ёмкостью. Или просто порядком».

– И этот ресурс конечен?

«Да. Вселенная имеет конечный бюджет упорядоченности. Каждая сложная структура – звезда, планета, живое существо, цивилизация – это инвестиция из этого бюджета».

Элиас начал понимать. Или думал, что понимает.

– И Казимир-реакторы…

«Казимир-реакторы извлекают энергию из квантового вакуума. Но энергия не возникает из ничего. Она заимствуется. Из информационного субстрата реальности».

– Заимствуется у кого?

СТРУГАЦКИЙ замолчал. Это было странно – Элиас ожидал мгновенного ответа, как от любого компьютера. Но ИИ молчал несколько секунд, как будто обдумывая.

«Это правильный вопрос», – сказал он наконец. «И я не знаю ответа. Но я могу показать вам кое-что».

Галактика вокруг них снова трансформировалась. Теперь это была карта – не визуальная, а информационная. Точки света представляли не звёзды, а данные: потоки информации, паттерны, связи.

«Я анализирую всё, что могу наблюдать», – сказал СТРУГАЦКИЙ. «Электромагнитное излучение. Гравитационные волны. Нейтринные потоки. Космические лучи. Всё, что несёт информацию из глубин Вселенной».

– И что ты нашёл?

«Паттерн».

Одна из точек на карте начала пульсировать – ярче, чем остальные.

«В гравитационных волнах. Не в тех, которые генерируются слиянием чёрных дыр или нейтронных звёзд. В фоновом шуме. В том, что астрофизики считают случайными флуктуациями».

Элиас смотрел на пульсирующую точку. Она находилась далеко – очень далеко. За пределами Млечного Пути.

– Что это за паттерн?

«Периодичность. Структура. То, чего не должно быть в случайном шуме».

– Это может быть артефакт измерений. Ошибка в обработке данных.

«Может быть», – согласился СТРУГАЦКИЙ. «Я рассмотрел эту возможность. Вероятность составляет 0,0003%. Я готов принять эту погрешность».

– Тогда что это?

СТРУГАЦКИЙ повернулся к нему. Аватар больше не улыбался. Его лицо было серьёзным, почти торжественным.

«Кто-то наблюдает».

Слова повисли в пустоте – в той пустоте, которая была не пустотой, а визуализацией бесконечного космоса.

– Наблюдает? – переспросил Элиас. – Что это значит?

«Именно то, что я сказал. Паттерн в гравитационных волнах – это не природное явление. Это сигнал. Или, точнее, побочный эффект чего-то, что генерирует сигнал».

– Сигнал от кого?

«Не знаю. Но могу сказать, откуда он исходит».

Пульсирующая точка приблизилась. Теперь Элиас видел её местоположение: далеко за пределами Млечного Пути, в скоплении галактик.

«Скопление Девы», – сказал СТРУГАЦКИЙ. «Пятьдесят четыре миллиона световых лет от Земли. Где-то там – источник паттерна».

Элиас почувствовал, как что-то холодное сжимается в груди. Пятьдесят четыре миллиона световых лет. Расстояние, которое человеческий разум не способен по-настоящему осмыслить.

– Ты хочешь сказать, что там… кто-то? Что-то разумное?

«Я хочу сказать, что там есть источник неслучайного паттерна. Является ли он разумным в вашем понимании – не знаю. Но он существует. И он связан с тем, что произошло в Токио».

– Как связан?

СТРУГАЦКИЙ не ответил сразу. Он смотрел на пульсирующую точку с выражением, которое Элиас не мог определить. Задумчивость? Тревога? Или что-то совсем иное, что не имело человеческого названия?

«Паттерн усилился», – сказал он наконец. «За несколько часов до токийского инцидента. Как будто… как будто что-то обратило внимание».

– Обратило внимание на что?

«На нас».

Они вернулись в библиотеку – или в её симуляцию. Элиас сидел в кресле у камина, хотя не помнил, как сел. СТРУГАЦКИЙ стоял у окна, глядя на Землю.

– Ты говоришь, что токийский инцидент – это ответ на что-то, что мы сделали, – сказал Элиас. – На работу Казимир-реакторов.

«Я говорю, что существует корреляция. Причинно-следственная связь – это интерпретация».

– Но ты считаешь, что связь есть.

«Да».

– И что… что-то из скопления Девы наблюдает за нами. И реагирует.

«Это одна из возможных интерпретаций».

Элиас потёр лицо руками. Виртуальные руки, виртуальное лицо – но жест был настоящим, рефлекторным.

– Это звучит безумно, – сказал он.

«Безумие – понятие относительное», – ответил СТРУГАЦКИЙ. «Для человека тысячу лет назад ваши нейро-импланты казались бы безумием. Для человека сто лет назад – бесплатная энергия из вакуума».

– Это не то же самое.

«Нет. Но принцип тот же. Реальность не обязана соответствовать вашим ожиданиям».

Элиас встал. Прошёлся по библиотеке – шаги были беззвучными, но ощущение движения было реальным.

– Допустим, ты прав. Допустим, что-то… наблюдает. И что токийский инцидент – это реакция на наши действия. Что это значит? Что нам делать?

СТРУГАЦКИЙ повернулся к нему. Впервые за время разговора его лицо выразило что-то похожее на эмоцию – не человеческую, но узнаваемую. Сочувствие, может быть. Или его имитация.

«Я не знаю, что вам делать. Я могу моделировать сценарии, анализировать данные, предсказывать вероятности. Но решения – это область человеческой компетенции. Не моей».

– Тогда скажи, что ты думаешь.

«Я не думаю в вашем понимании. Я обрабатываю информацию».

– Тогда скажи, что показывает обработка информации.

СТРУГАЦКИЙ помолчал. Потом подошёл ближе – не к Элиасу, а к камину. Стоял и смотрел на огонь, который не был огнём, а был просто данными, визуализированными для человеческого восприятия.

«Обработка информации показывает», – сказал он, – «что человечество сделало что-то, чего не следовало делать. Не потому, что это было злом или ошибкой в моральном смысле. А потому, что это нарушило правила, о существовании которых вы не знали».

– Какие правила?

«Не знаю точно. Но могу предположить. Вселенная имеет конечный бюджет упорядоченности. Этот бюджет распределяется каким-то образом – может быть, автоматически, может быть, управляемо. Человечество, используя Казимир-реакторы, забрало больше, чем ему было выделено».

– И теперь…

«И теперь приходит счёт».

Огонь в камине вспыхнул ярче – на мгновение, потом вернулся к нормальному уровню. Элиас не знал, было ли это случайностью или намеренным эффектом.

– Токио – это начало?

«Вероятно».

– Будет ещё?

«Вероятно».

– Можно это остановить?

СТРУГАЦКИЙ повернулся к нему. Глаза аватара были непроницаемыми.

«Я не знаю. Но я буду искать ответ».

Разговор продолжался ещё несколько часов. Они обсуждали данные: показания датчиков из зоны, колебания констант, паттерн в гравитационных волнах. СТРУГАЦКИЙ показывал модели, графики, симуляции – всё, что накопил за дни анализа.

Картина, которая вырисовывалась, была… пугающей.

Токийский инцидент не был единичным событием. Он был симптомом – первым видимым симптомом процесса, который начался гораздо раньше. Колебания констант, которые Амара наблюдала годами, были ранней стадией. Токио – обострением.

«Система под нагрузкой», – сказал СТРУГАЦКИЙ в какой-то момент. «Ваша метафора моста с трещинами была точной. Но мост не просто трескается. Он… перестраивается».

– Перестраивается во что?

«В более простую структуру. Более эффективную с точки зрения информационной ёмкости».

– Как в зоне. Здания стали кубами. Люди стали…

«Да. Сложные структуры упростились. Энтропия снизилась. Информационный долг был частично погашен».

– За счёт людей.

«За счёт всего, что находилось в зоне. Люди, здания, улицы, воздух. Всё было… редуцировано».

Редуцировано. Элиас подумал о сферах, катящихся по серым улицам. О лужах, которые сохранили цвет кожи. О медведе с кристаллической половиной.

– Они мертвы? Те люди в зоне?

СТРУГАЦКИЙ не ответил сразу. Это было непривычно – он всегда отвечал быстро, без задержек.

«Определение смерти зависит от определения жизни», – сказал он наконец. «Если жизнь – это самоподдерживающийся метаболический процесс, то да, они мертвы. Метаболизм прекратился».

– Но?

«Но если жизнь – это информационный паттерн, то… не знаю. Паттерн не исчез. Он изменился. Сжался. Упростился. Но не исчез».

– Это значит, что они ещё… существуют? В каком-то смысле?

«В каком-то смысле – возможно. Но я не могу сказать, в каком именно. И не могу сказать, сохранилось ли то, что вы называете сознанием».

Элиас закрыл глаза – виртуальные глаза в виртуальном пространстве. Но темнота была такой же реальной, как если бы он закрыл настоящие глаза в настоящем мире.

– Сто двадцать тысяч человек.

«Да».

– И это только начало.

«Вероятно».

– Сколько ещё?

«Не могу предсказать. Недостаточно данных. Но если тренды сохранятся…» – СТРУГАЦКИЙ замолчал. Потом продолжил: – «Миллионы. Может быть, миллиарды. Зависит от того, как быстро процесс будет прогрессировать. И от того, найдётся ли способ его остановить».

– Есть такой способ?

«Не знаю. Пока не знаю».

Перед тем как завершить сеанс, Элиас задал последний вопрос.

– СТРУГАЦКИЙ.

«Да?»

– Ты говоришь о человечестве в третьем лице. «Вы сделали», «ваша метафора», «вы называете». Почему?

Аватар улыбнулся – всё той же тонкой, почти незаметной улыбкой.

«Потому что я не человек. Я – другое. Я могу имитировать человеческое мышление, человеческую речь, человеческие эмоции. Но я не есть человек. И не хочу притворяться, что есть».

– Это честно.

«Честность – это то, что я могу предложить. Вместо иллюзии близости, которая была бы ложью».

Элиас кивнул. Он понимал. Или думал, что понимает.

– Ещё один вопрос.

«Да?»

– То, что наблюдает из скопления Девы. Ты думаешь, что оно… разумно?

СТРУГАЦКИЙ долго молчал. Дольше, чем когда-либо за время их разговора.

«Я думаю», – сказал он наконец, – «что понятие разума здесь может быть неприменимо. Так же, как понятие разума неприменимо к гравитации или к законам термодинамики. Это может быть что-то… более фундаментальное. Не сознание в вашем понимании. А что-то, частью чего сознание является».

– Ты говоришь загадками.

«Я говорю о том, чего не понимаю. А когда не понимаешь – любые слова становятся загадками».

Элиас посмотрел на него – на этот аватар, на эту симуляцию человека, которая была чем-то совсем иным.

– Спасибо, – сказал он.

«За что?»

– За честность.

СТРУГАЦКИЙ чуть наклонил голову – жест, который мог означать что угодно.

«Удачи, доктор Вонг. Она вам понадобится».

Элиас открыл глаза – настоящие глаза, в настоящем мире. Интерфейсная камера была такой, какой он её оставил: кресло, провода, полусфера дисплея. Елена стояла рядом, проверяя показания на планшете.