Читать книгу Горельник. Миссия «Мариуполь» - - Страница 7

Мурат оставил машину на полупустой парковке. Асфальт уже прогревался под дневным солнцем. Снега практически нигде не было, и его тяжелые шаги звучали гулко, будто стучали в незримую дверь. Путь от ворот до главного входа в больницу казался бесконечно длинным, хотя занимал от силы пять минут.

«Зачем я сюда иду? Дело свое я сделал. Какая мне разница, как она себя чувствует?» – крутилось у него в голове.

Автоматические двери центральной городской больницы Ярославля раздвинулись перед ним с тихим скрипучим звуком. Он переступил порог и ощутил, будто попал в другой мир. Снаружи остался живой, шумный, пыльный город. Здесь же царил строгий, бездушный порядок, наполненный запахами хлорки, перекиси, больничной еды, лекарств, а также духом страха и болезней. Мурату был знаком этот запах, и он его откровенно ненавидел. Его массивная фигура в новой, только что купленной кожанке поверх простой черной футболки бросалась в глаза привыкшим к белому цвету местным обитателям и работникам. Мимо скользили люди в белых и бледно-голубых халатах – врачи, медсестры, санитары. Они выглядели сосредоточенными или уставшими и какими-то отстраненными. И были пациенты – непременно бледные, медлительные, в пижамах и халатах, с капельницами на колесиках. Их взгляды были пустыми, болезненными, и в них читался страх будущего. Мурат чувствовал себя некомфортно под этими взглядами. Всё-таки его стихия – огонь, а с ней и специфика профессии, такие как крики, ломка дверей таранами, рев мотора «Урала». А в больнице было как-то чересчур тихо, разговаривали шёпотом, двигались плавно и почти бесшумно.

Мурат подошел к стойке администратора. Взрослая, еще не пожилая женщина с бдительным лицом подняла на него глаза.

– Вам кого? – спросила она без предисловий. Голос ее был ровным и, казалось, безэмоциональным.

– Здравствуйте, я бы хотел навестить пациентку. Ее зовут Лика, – Мурат на секунду запнулся, пытаясь вспомнить фамилию, которую видел в рапорте, но так и не смог.

– Она поступила вчера, с ожогами, – сказал он тихо и неуверенно.

Женщина что-то пролистала в электронной базе, щелкая мышкой.

– А вы ей кем приходитесь? Муж? – спросила она строгим голосом.

– Нет, я ее вчера вытащил из пожара, и теперь ей необходимо подписать кое-какие документы, – зачем-то соврал Мурат. Он сам не понял, почему так поступил, будто ему стало стыдно перед этой строгой женщиной. Как будто он не имел права просто проявить дружеский интерес к другому человеку.

Администратор задумалась на минуту, но все равно ответила: – палата номер 411, четвертый этаж. Только быстро, сейчас не время для посещений. Заведующий увидит, будет нам потом, – она бросила на него оценивающий взгляд, словно сканируя на предмет потенциальной угрозы хрупкому больничному порядку.

– И тише, пожалуйста, не нарушайте покой.

Он направился к лифтам, но у дверей пришлось посторониться и пропустить медленно выезжающую инвалидную коляску. Двери лифта медленно закрылись перед его носом. Мурат решил не ждать, развернулся и пошел к лестнице. Ему как раз нужно было время, чтобы подумать и собраться с мыслями. Лестничная клетка была пустынна и производила впечатление заброшенной. Ступени, облицованные грубым серым нескользящим материалом, поглощали звук шагов. Стены были выкрашены в унылый зеленый цвет; местами облупившаяся краска обнажала старую штукатурку. Воздух пах пылью и остывшим бетоном. Он поднимался медленно, держась за железные перила. Его ладонь, привыкшая к шершавой поверхности рукава гидранта или раскаленному металлу конструкции, скользила по гладкому железу. На каждой площадке между этажами было большое окно, затянутое пыльной паутиной и защитной решеткой, словно кто-то мог попытаться сбежать. Через него был виден внутренний двор больницы, ухоженные дорожки, несколько скамеек для тех, кто мог ходить, и стриженый газон.

Задумавшись, Мурат свернул на третий этаж с надписью: «Реанимация». Вот и длинная прямая полоса глянцевого, отполированного до блеска линолеума, по которому его ботинки оставляли мутные следы. Свет был холодным и падал с потолка потоками, отбрасывая резкие тени. Стены здесь были белыми, почти стерильными, кое-где разбавленными безликими пейзажами, которые, по задумке авторов, должны были радовать, но на деле лишь подчеркивали общую тоску. В одной из палат что-то привлекло его внимание. Дверь была распахнута настежь, и из нее доносились приглушенные голоса и звуки передвигаемой мебели. Медсестра с тележкой, заставленной пузырьками и бинтами, ненадолго вышла в коридор, отвлекаясь на кого-то из коллег. На долю секунды взгляд Мурата невольно проник в открытый проем. Он не собирался заглядывать туда, но периферийное зрение, отточенное в дыму, уловило движение, и он замер. Палата была такой же, как и все остальные, та же белизна, то же окно. У стены, напротив двери, стояла больничная кровать с металлическими поручнями. И на ней, приподнятая на подушках, лежала фигура, с головы до ног закутанная в стерильные белые бинты. Бинты покрывали все тело, оставляя лишь узкие прорези для глаз, рта и носа. Это был кокон из марли и ваты, из которого торчали лишь кончики пальцев, тоже забинтованные. Но самое страшное были не бинты. Сквозь них, в нескольких местах, на груди, на руке, проступали багрово-коричневые, почти черные пятна обожженной плоти. Пятна были влажными, и на одном из них медсестра как раз осторожно меняла повязку. В воздухе, даже здесь, в коридоре, стоял запах гниющей плоти, антисептиков и чего-то паленого. Запах, который Мурат знал слишком хорошо, запах, который оставался на месте пожара спустя дни. Рядом с кроватью стоял аппарат, мерно щелкая и подавая воздух через трубку в прорезь на лице. Фигура на кровати была абсолютно неподвижна, лишь грудь под бинтами едва заметно и прерывисто поднималась в такт работе аппарата. Из прорези для рта доносился тихий, монотонный стон. Мурат стоял, вцепившись пальцами в косяк двери, и задумался. Вот такими люди становятся по итогу его работы, если работа выполнена не вовремя или не качественно. Каждая минута, каждая секунда его промедления, каждое неправильно принятое решение может привести к таким последствиям. Он много раз видел последствия пожара – обугленные балки, оплавленный пластик, пепел, но к таким последствиям для человеческого тела привыкнуть не мог до сих пор, когда от человека оставалась лишь тень, запечатанная в марлю. Вдруг глаза больного медленно, с нечеловеческим усилием, повернулись и встретились с его взглядом. Мурат почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот. В этом взгляде не было ни вопроса, ни упрека, была лишь одна всепоглощающая боль. Медсестра, заметившая его в дверях, резко двинулась к нему.

– Вам кого? Это не палата для посетителей, прошу вас покинуть её!– голос медсестры вернул Мурата в реальность.

Мурат отшатнулся, – извините, не туда,– быстро ответил он и отвернулся от больного.

Поднявшись выше, на нужный четвертый этаж, Мурат увидел надпись: «Палаты для больных». Он подошел к нужной палате, за которой была Лика. Общая палата для тех, у кого были уже хорошие шансы на выздоровление, где были лица, а не бинты. Он стряхнул с себя оцепенение и стеснение, собрав всю свою волю. Он заходил к Лике не просто как спаситель к спасенной, а как мужчина идет к молодой женщине. И снова замер, внезапная, парализующая робость сковала его крепкие плечи. Что он скажет? Зачем он здесь? Он лишь выполнил свою работу. Потушил огонь, сделал дело, его миссия завершена. Все последующее – это уже не его дело. Это территория врачей, родственников, психологов, а возможно, и мужа или любовника. Мурат услышал за дверью тихий звук, то ли скрип кровати, то ли вздох. Он вспомнил эту девушку, ее лицо, ее глаза, полные слез и дыма, ее легкий, почти невесомый вес на его руках, когда он выносил ее из горящего дома, заслоняя своим телом от жара. Он вспомнил, как её пальцы вцепились в его боевку, цепко, отчаянно, словно в последнюю надежду. Память о её хватке, о её доверии пересилила все его сомнения и робость, он хотел и должен был её увидеть ещё хотя бы раз. Увидеть, что жизнь, которую он вынес из огня, продолжается. Мурат сжал в кармане пальцы в кулак, сделал последний глубокий вдох и толкнул дверь.

Палата была залита мягким светом, лившимся через большое окно и отражавшимся на полу. На кровати он увидел Лику. Она лежала, укрытая лёгким одеялом; одна рука с капельницей лежала поверх него, бледная, почти прозрачная. Вторая, в бинтах до локтя, была прижата к груди. Её волосы, тогда слипшиеся от дыма и пота, теперь были чистыми и рыжими, как огонь, из которого он её вытащил. Лицо бледное, с синяками под закрытыми глазами, но с какой-то интеллигентной красотой: плавная линия скул, прямой нос, упрямо поджатые бледные губы. Мурат подошёл к кровати и тихо поставил в вазу букет полевых цветов, ромашек и васильков, купленных у бабушки у входа в больницу. Они показались ему более живыми и подходящими, чем розы из соседнего павильона. Он не знал, как поступить дальше, будить её или нет. Может, просто постоять и уйти? Он пришёл, чтобы убедиться, что она жива по-настоящему, что её глаза открываются, что грудь дышит ровно, без хрипа и копоти. Мурат присел на стул у кровати. Скрип пружин под его весом прозвучал громко в тишине палаты. Лика шевельнулась от звука. Её веки дрогнули, затем медленно, с трудом приподнялись. И он снова увидел её зеленые глаза. Сначала она смотрела в потолок, не фокусируясь, потом медленно перевела взгляд на него. Она смотрела пусто, не узнавая. Она и не могла его узнать: при пожаре он был в полной экипировке, да и обстановка была совсем другой. Мурат замер, чувствуя неловкость от того, что нарушил её покой. И тогда в её взгляде мелькнула искорка.

– Вы… я узнаю вас, – её голос был тихим и спокойным. Она попыталась приподняться, но слабость и боль заставили её снова опуститься на подушку.

– Не двигайтесь, – сказал Мурат. Прозвучало грубее, чем он хотел, он сглотнул и попытался смягчить интонацию. – Лежите спокойно.

– Вы же тот пожарный? – прошептала она, не отрывая от него глаз. Взгляд её постепенно прояснялся, туман отступал, уступая место осознанию.

– Да, – кивнул он, – меня зовут Мурат.

– Мой дом сгорел, – выдохнула она, – я не понимаю, отчего…

Мурат знал это из рапорта и из своего личного осмотра, это наверняка был поджог. Кому понадобилось жечь небольшой старый дом, предстояло выяснить следователям.

– Не надо, – строго сказал он. – Не вспоминайте. Сейчас главное, чтобы вы поправились.

– Мой дом… – в её голосе послышались слёзы. – Всё сгорело?

Мурат молчал. Его молчание и было очевидным ответом. Он видел её дом, вернее, то, что от него осталось. Обгоревшие стены, рухнувшая крыша, сгорело всё. Слеза скатилась по ее виску и исчезла в волосах. Лика закрыла глаза.

– Зачем… зачем вы меня тогда вытащили? – прошептала она с такой безнадёжностью, что у Мурата похолодело внутри.

– У меня теперь больше ничего не осталось. Это был дом моей бабушки, она умерла несколько дней назад и оставила его мне.

– Не говорите так, – его голос снова стал жёстким, командирским.

– Никогда не говорите так. Жизнь – вот это единственная настоящая ценность. Всё остальное можно восстановить, дом отстроить, а вещи купить.

Она отвела взгляд, снова уставившись в окно.

– Я помню ваши руки, – тихо сказала она, не глядя на него.

– Они мне снились. Такие сильные руки, я уже не могла дышать. Было темно и жарко, очень жарко. А потом… ваши руки. Они просто вырвали меня оттуда, из самого сердца тьмы и огня.

Мурат слушал. Для системы он был просто винтиком в отлаженном механизме спасения. Приехал, отработал, спас, но для неё всё выглядело иначе.

– Я просто делал свою работу, – сказал он, внезапно чувствуя неловкость.

– Нет, – она покачала головой и, преодолевая слабость, снова посмотрела на него. В её глазах появился интерес.

– Вы рисковали, я чувствую это. Вы шли сквозь огонь, только ради меня.

Мурат не нашёл, что ответить. Да, он рисковал, рисковал всегда. Это была его работа, просто его долг. Но спорить с ней ему не хотелось.

– Мне жаль, – внезапно сказала она.

– Что? – не понял Мурат.

– Что я такая неблагодарная. Вы спасли меня, – она кивнула на свои перебинтованные руки. – А я тут жалуюсь на какой-то сгоревший дом. А вы тоже могли пострадать из-за меня, простите.

– Вам не за что извиняться, – сказал он мягче.

– Вы пережили страшное. Он помолчал, глядя, как солнечный зайчик играет на стойке капельницы.

– Я успел увидеть в пожаре дома картины. Это вы рисовали? – спросил он, желая отвлечь её. Спросил и тут же пожалел. Глупый, бестактный вопрос.

Но эффект оказался обратным. В её глазах снова мелькнул огонёк.

– Да, там было много моих картин. Портреты, в основном, – сказала она.

– Мне нравилось писать стариков. У них такие лица, понимаете, вся жизнь на них написана. Морщины как карты судьбы, и я пыталась поймать это, поймать их душу, их историю.

Она говорила всё это тихо, с придыханием, и Мурат слушал, заворожённый. Он не разбирался в искусстве. Его мир состоял из металла, воды, огня и чётких приказов. А здесь были какие-то души, истории, пойманные в красках.

– Я могла бы написать и вас, – вдруг сказала она, и в её взгляде промелькнула тень прежней, озорной девушки. Той, что была до пожара.

Мурат смущенно отмахнулся.

– Меня? Да кому я такой нужен? Внешностью точно не вышел для художеств.

– Именно, – она чуть заметно улыбнулась, и уголки её губ дрогнули. Ей очень шла улыбка.

– У вас сильное лицо. Лицо, которое прошло через многое. Вам не нужно рассказывать историю, она у вас здесь, – она сделала слабый жест пальцем, указывая на его лицо. – В этих шрамах и ожогах, – продолжила она, все так же улыбаясь.

Он покраснел. К счастью, его смуглая кожа скрывала это. Никто не говорил ему таких приятных вещей. Коллеги, команда – они были свои, братья по оружию. А женщины… с ними как-то у него в жизни не складывалось. Его жизнь была работой, а тут вдруг такое внимание и интерес.

– Ну, это вы зря, – пробормотал он, – обычное лицо.