Читать книгу Звук четвёртого измерения: Эхо Тишины - - Страница 4

– Для начала, – сказал Моцарт, удобно устраиваясь на подоконнике, – предлагаю всем присутствующим сесть. История будет не из коротких.

– Это звучит как приговор, – пробормотал Гриша, но послушно сел.

Юлия Сергеевна села рядом, положив руку на закрытую папку. Алевтина устроилась напротив, так что фотография между ними выглядела как маленькое окно в прошлое.

Солнечный свет падал на стол под углом, подсвечивая пылинки в воздухе – они плавали, как ноты, ещё не успевшие лечь на линейки.

– Начнём с главного, – прервал их молчание Моцарт. – Гриша, мир музыки держится не на абстрактных «фрагментах», как ты, возможно, представлял. У каждого звука есть своё место. Каждый слой мира – как отдельный голос в огромном произведении. Один – отвечает за звучание природы. Другой – за человеческую речь. Третий – за внутреннюю музыку, то, что ты иногда слышишь, когда просто идёшь и вдруг ловишь себя на том, что внутри играет что-то своё.

– А четвёртый? – не выдержал Гриша.

– А четвёртый, – тихо сказала Алевтина, – это тот, который соединяет все остальные. Звук четвёртого измерения. Его не услышать просто так. Он проявляется, когда кто-то слишком сильно пытается нарушить гармонию.

– В детстве, – продолжила Юлия, – мы с Алей учились в этой же школе. Только тогда тут было ещё холоднее и стулья были страшнее.

– А Моцарт был таким же вычурным, – вставила Алевтина.

– Я был юн и скромен, – возмутился кот. – Но да, я был.

Они на секунду обменялись взглядом – тем самым, в котором у людей, знающих друг друга много лет, умещаются целые разговоры.

– Мы услышали его впервые, – сказала Юлия, – на старой детской площадке, там, где сейчас новый торговый центр. Там когда-то рос огромный каштан.

Слово «каштан» тяжело упало в комнату. Гриша вздрогнул.

– Под ним, – продолжила она, – мы устраивали свои мини-концерты. Для дворовых котов, для соседей, для тех, кто слышал. А иногда для никого – только для ветра.

– Я тогда была уверена, что стану великой рок-звездой, – усмехнулась Алевтина. – А Юля – что уйдёт в академическую музыку и будет говорить всем, как правильно сидеть и как держать руку.

– Примерно так и вышло, – отметила Юлия.

– В один из таких вечеров, – сказал Моцарт, – вы впервые почувствовали, что звук… сопротивляется. Что он как будто не хочет звучать.

– Да, – кивнула Алевтина. – Мы играли. Вроде всё было как обычно, но вдруг… – она задумалась, пытаясь подобрать слова, – как будто кто-то вытащил вилку из розетки. Звук исчез. Не в смысле, что мы перестали играть. Мы продолжали. Но он не «летел». Не отражался от домов. Не отзывался в людях.

– Тогда мы впервые встретили того, кого ты знаешь как… – Моцарт не договорил.

– Каштанового принца, – тихо вымолвил Гриша.

– Тогда он не был принцем, – холодно сказала Юлия. – Тогда он был мальчиком Денисом. Моим учеником. Очень способным, очень амбициозным. И… слишком любящим тишину.

– Любящим тишину? – удивился Гриша. – Но он же хотел захватить музыку!

– Захватить – не значит любить, – возразила Алевтина. – Он не выдерживал хаоса. Ему нужно было, чтобы всё звучало так, как он хочет. Ни полтона в сторону. Ни лишнего звука. Ни свободного аккорда. Для него музыка – это был способ устанавливать порядок.

– Для нас же, – вмешался Моцарт, – она была свободой. Возможностью слышать мир по-своему.

– И вот однажды, – продолжила Юлия, – под этим самым каштаном, где нас с Алей случайно сфотографировали, мы услышали его. Звук, который не принадлежал ни одной ноте, ни одному инструменту. Будто кто-то провёл смычком по самому воздуху.

– Тогда мы ещё не знали, что это фрагмент четвёртого измерения, – добавила Алевтина. – Просто стало… страшно. Всерьёз.

– А потом появился он, – сказал Моцарт. – И предложил сделку.

– Он? – переспросил Гриша, хотя и так понимал.

– Денис, – кивнула Юлия. – Ему было… четырнадцать. Столько же, сколько нам. Он уже тогда умел слышать больше, чем обычные люди. И он… – она на секунду закрыла глаза, – он был… мне дорог. Как ученик. Как человек.

Это «дорог» прозвучало так, что Гриша вдруг очень ясно понял: тогда всё было гораздо сложнее, чем просто «учитель и ученик». Но это была территория, на которую лезть сейчас точно не стоило.

– Он сказал, – продолжила она, – что мир слишком шумный. Что люди не умеют слушать по-настоящему. Что все эти случайные звуки – смех, крики, шуршание, разговоры – мешают главному. Что нужна… чистая музыка. Без примесей. И что для этого нужно собрать все фрагменты и… перенастроить мир.

– Он считал, – добавила Алевтина, – что имеет право решать, что миру слушать.

– А вы? – выдохнул Гриша.

– А мы… – Юлия криво улыбнулась. – Мы считали, что имеем право его остановить. Что у нас достаточно таланта, силы воли и… – она с явным презрением к самой себе произнесла, – юношеского идеализма.

– Тогда всё казалось простым, – вздохнула Алевтина. – Есть «мы» – хорошие. Есть «он» – ошибающийся. Есть музыка, которую надо защитить. И есть кот, который говорит загадками.

– Я не говорил загадками, – обиделся Моцарт. – Вы просто не хотели слушать.

– А теперь слушает он, – мрачно сказала Юлия.

Повисла пауза. Гриша чувствовал, как его внутри всё сжимается, как при вдохе холодного воздуха.

– Вы… проиграли? – спросил он почти шёпотом.

– Частично, – ответила Алевтина. – Мы тогда не знали о всех фрагментах. Мы защищали только один. И… мы не справились до конца.

– Но каким-то чудом, – вставил Моцарт, – вы тогда не дали ему добраться до четвёртого измерения.

– Это «каким-то чудом» звали Дискавери, – напомнила Юлия.

– И кое-кого ещё, – тихо сказала Алевтина. – Кое-кого, кого сейчас нет с нами в этом кабинете.

Слова повисли тяжёлым грузом.

Гриша вспомнил, как под Байкалом он отчаянно звал Дискавери. Как она появилась – злой, упрямой, но такой сильной. Как она в одиночку смогла сделать то, что им всем троим не удавалось.

– Дискавери была нашей ученицей тоже, – продолжила Юлия. – Позже. После той истории. Её путь… – она на секунду задумалась, – её путь сложен. Но она вернулась тогда. И спасла… очень многое.

– Как и ты, – мягко добавила Алевтина, глядя на Гришу. – Не обесценивай свою роль. Ты был нужен.

Он почувствовал, как по коже пробежала горячая волна. Его обычно раздражали взрослые, когда они говорили: «Ты важен», словно ставя штамп на лоб. Но сейчас это прозвучало иначе. Как признание члена команды.

– Но почему… – начал он и запнулся, подбирая слова, – почему тогда… всё началось снова? Почему фрагменты не в безопасности? Почему Денис вернулся уже… таким?

– Потому что однажды, – резко сказал Моцарт, – кое-кто решил, что можно договориться с тишиной.

Все трое посмотрели на него.

– Что ты имеешь в виду? – тихо спросила Юлия. В её голосе прозвучали сталь и настороженность.

Кот прищурился.

– Это история не только про вас, – произнёс он. – Это история про тех, кто стоит “за”. И про тех, кто решил, что лучше один раз предать, чем всю жизнь бороться.

Гриша вдруг почувствовал, что в кабинете стало прохладнее. Как будто кто-то открыл окно в очень далёкое и очень холодное пространство.

– Моцарт, – сказала Юлия, – не время.

– Наоборот, – возразил кот. – Время. Мальчик держит в руках фотографию, которая не могла появиться в его комнате просто так. Кто-то уже начал следующую партию. И этот кто-то прекрасно знает, как вы играете.

Алевтина медленно закрыла папку. Её взгляд стал жёстче.

– Ты думаешь, это он? – спросила она. – Денис?

– Я думаю, – ответил Моцарт, – что Денис сейчас занят другими задачами. И что тем, кто подтолкнул мальчика к этой фотографии, нужно куда меньше сил, чтобы нарушить баланс.

Гриша неожиданно чётко услышал в тишине: «Не думай о ней слишком много до встречи. Она это почувствует».

– Вы… – он повернулся к Алевтине, – вы же тоже… слышите мысли? Или что-то вроде?

Она чуть улыбнулась, но улыбка вышла усталой.

– Немного, – призналась. – Не прям слова. Но… интонации. Намёки. Музыку за человеком.

– Тогда, – сказал он, набравшись смелости, – зачем вы… пришли сегодня?

Она удивилась.

– Чтобы познакомиться с тобой, конечно, – ответила. – Юля говорила о тебе много. Мне стало интересно.

Гриша вдруг понял, что сейчас – тот самый момент, когда в детективе герой должен задать неудобный вопрос. И если он промолчит, потом обязательно будет жалеть.

– И… только поэтому? – спросил он, глядя ей прямо в глаза.

В них что-то дрогнуло. Но всего на секунду.

– Не только, – честно сказала она. – Но остальное – позже. Ты ещё не готов.

– Он готов больше, чем ты думаешь, – сухо проговорил Моцарт.

– Кот, – вздохнула Юлия, – иногда твоя прямота – хуже любой загадки.

– Я могу уйти, если вам удобно жить в иллюзии, – обиделся он.

– Не надо, – быстро сказал Гриша. – Пожалуйста, не уходи.

Кот посмотрел на него долгим внимательным взглядом.

– Ладно, – сказал он. – Только ради того, чтобы посмотреть, как ты через пару месяцев будешь пытаться совмещать роль хранителя и подготовку к контрольной по алгебре.

– Ты очень смешной, – буркнул Гриша.

– Я гениален, – поправил кот. – Это иногда выглядит как смешное.

Алевтина улыбнулась уже по-настоящему.

– Вот за это я тебя и ненавижу меньше всего, – сказала она.

– Взаимно, – изящно поклонился Моцарт.

Гриша вдруг понял, что, несмотря на тяжесть разговора, ему… немного легче. Как будто в комнате, кроме всего этого клубка тайн, есть ещё что-то живое и настоящее – их нелепый, странный, но очень настоящий союз.

– Хорошо, – сказала Юлия, вернувшись к деловому тону. – На сегодня достаточно. Григорий, забери фотографию. Не показывай её никому. Даже Дискавери. Особенно Дискавери. И… – она запнулась, – постарайся пока не думать о ней слишком много.

– О ком? – не понял он.

– О той, которой ещё нет в этой комнате, – тихо ответила Алевтина.

Слова прозвучали как загадка, но Гриша почувствовал: в них – не игра, а предупреждение.

Он аккуратно взял фотографию. На секунду ему показалось, что девушка на лавочке смотрит прямо на него – живым, тёплым, немного озорным взглядом.

«Ю. и А. – навсегда вдвоём против тишины».

Он вдруг остро захотел спросить: «А что, если одна из вас устанет от борьбы? Если тишина покажется ей привлекательнее шума?».

Но не спросил.

Пока.