Читать книгу Звук четвёртого измерения: Эхо Тишины - - Страница 5

Вечером, лежа на кровати и глядя в тот самый подозрительно обычный потолок, Гриша пытался разложить всё, что услышал, по полочкам. Но полочки в голове явно были заняты – на одной лежали формулы, на другой – текст по литературе, на третьей – аккорды, на четвёртой – шутки Костика, на пятой – посты из соцсетей, и для мировых тайн оставалось совсем немного места.

Фотография стояла на столе. Он десять раз порывался убрать её в ящик, но каждый раз рука замирала в воздухе. Казалось, если он спрячет её, она исчезнет или… обидится. Да, фотография. Логика пошла гулять.

Телефон лежал рядом. На экране – переписка с Дискавери.

Они не писали друг другу с тех пор, как… всё случилось. Байкал, битва, победа. И потом – неловкое «ну… пока?». И неделя тишины. Месяц. Полгода.

Написать? – спрашивала какая-то часть внутри.

Не лезь, у неё своя жизнь, – отвечала другая.

Вы вместе спасали мир музыки, вообще-то! – возмущалась третья.

И все трое спорили так громко, что он почти не слышал лёгкого шороха у окна.

«Лёгкого шороха у окна» достаточно, чтобы герой любого нормального подросткового романа понял: сейчас будет что-то. Но Гриша в этот момент сосредоточенно переписывал фразу «Привет, как ты?» на «Привет, ты как?» и обратно, не решаясь нажать «отправить».

Шорох повторился. Уже настойчивее.

– Мама, если это ты, я реально всё доем завтра, – на автомате пробормотал он, всё ещё глядя в экран.

– Лестно, что ты сравниваешь меня с твоей матерью, – сухо сказал знакомый голос. – Но, во-первых, я не умею готовить. А во-вторых, я слишком умен, чтобы верить в завтра.

Гриша подпрыгнул на кровати.

– Можно стучать не так тихо? – возмутился он. – Я же…

– Занят бессмысленным анализом фраз, которые всё равно не отправишь? – подсказал Моцарт, усаживаясь на его подоконнике. – Я в курсе.

– Ты подглядываешь? – обиделся Гриша.

– Я слушаю, – поправил кот. – Разница велика.

– Ты вообще знаешь, что такое личное пространство?

– Конечно, – невозмутимо ответил Моцарт. – Это то, что люди постоянно защищают, но при этом выкладывают всю свою жизнь в открытый доступ.

Он покосился на телефон.

– Ты не знаешь, что ей сказать, – констатировал он. – Это нормально. Люди редко знают, что сказать тем, кто их раз спас.

– Это… сложно, – признался Гриша, наконец отложив телефон. – Я даже не знаю, как у неё дела. Вдруг ей вообще не хочется вспоминать всё это?

– Вдруг, – согласился кот. – А вдруг – наоборот. Но, – он лениво потянулся, – возможно, сейчас есть вопросы поважнее.

– Например? – мрачно спросил Гриша. – Как не сойти с ума от того, что твой учитель, его сестра и разумный кот когда-то уже пытались спасти мир и… не совсем справились?

– Ты быстро схватываешь, – одобрил Моцарт. – Но я о другом. – Он кивнул на фотографию. – Она сегодня ночью не даст тебе спать, если мы не решим кое-что заранее.

– Фотография? – не понял Гриша. – В смысле?

– В самом прямом, – ответил кот. – Такие вещи не появляются просто так. Это не открытка от тёти из Сочи. Это… приглашение.

– Куда? – Гриша посмотрел на девушку с гитарой. Она всё так же улыбалась. Но теперь в этой улыбке Грише чудилось что-то ещё. Как будто она знала то, чего не знал он.

– В прошлое, – сказал Моцарт. – Отчасти. И в то место, где началось то, чем ты сейчас занимаешься. Под каштан.

– Но его же больше нет, – растерялся Гриша. – Там теперь… торговый центр. «Каштан Плаза», между прочим. И ещё ужасный фонтан.

– И ужасная музыка из динамиков, – поморщился кот. – Вместо живых концертов под деревом – попса по расписанию. Символично, не находишь?

Гриша усмехнулся, хотя внутри было не до смеха.

– Ты хочешь сказать… мы должны туда пойти?

– Ночью, – добавил Моцарт, как будто речь шла о прогулке до киоска за хлебом. – Пока основная масса людей занята сном, а не покупками.

– А если… там охрана? – нерешительно возразил Гриша. – И камеры, и вообще… Это незаконно.

– Незаконно – это пытаться переписать музыку мира под себя, – отмахнулся кот. – А пробраться к месту, где когда-то рос каштан, чтобы послушать, не звучит ли там что-то лишнее, – это… профилактика.

– Ты так выразился, как будто у нас план – как у домкома, – пробормотал Гриша.

– В чём-то ты прав, – заметил Моцарт. – Домком от мира звуков. Контролируем, кто шумит по ночам и почему.

Он спрыгнул с подоконника на стол, аккуратно обошёл рукой карандаш, раскрытую тетрадь и остановился перед фотографией.

– Её кто-то активировал, – сказал он. – И этот кто-то знал, что ты её не выбросишь.

– Юлия Сергеевна сказала, что не она, – вспомнил Гриша. – Алевтина тоже. Остаётся… ты? И… кто-то ещё?

– Я бы выбрал что-то менее… сентиментальное, – фыркнул Моцарт. – Я не настолько драматичен. Напомню: у меня есть вкус. Нет. Это не я.

Он задумчиво наклонил голову.

– Чувствуешь? – спросил он неожиданно.

– Что? – не понял Гриша.

– Прислушайся, – кот полуприкрыл глаза. – Не ушами. Тем местом, которым ты слышишь, когда забываешь, что вообще есть уши.

Гриша послушно закрыл глаза. На секунду стало темнее. Потом – наоборот: словно мир переключился на другой канал.

Он услышал своё дыхание. Шум улицы за окном. Далёкий звук телевизора из соседней квартиры. Часы на стене, которые дотикались до того, что он их перестал замечать.

И… ещё что-то. Очень тонкое. Как комариный писк, только без назойливости. Высокий, прозрачный звук, который, казалось, исходил… из стекла рамки.

– Слышишь, – удовлетворённо сказал Моцарт. – Это хорошо. Значит, ты не прослушал свой шанс.

– Что это? – прошептал Гриша, боясь спугнуть. Звук был нестабилен, как огонёк свечи на ветру.

– Отголосок, – ответил кот. – Тени того самого концерта под каштаном. Кто-то подключил её к тебе. И если мы туда не пойдём, – он перевёл взгляд на окно, – кто-то другой пойдёт. Или уже пошёл.

Он открыл глаза.

– Кто-то… вроде Дениса? – спросил Гриша.

– Или хуже, – тихо сказал Моцарт.

– Хуже? – Гриша не думал, что после безумного, но величественного Каштанового принца может быть кто-то «хуже».

– Те, кто не верят вообще ни во что, – пояснил кот. – Ни в музыку, ни в тишину. Только в силу. Они готовы использовать и то, и другое. И четвёртое измерение – для них лишь удобный инструмент.

– Замечательно, – простонал Гриша. – То есть у нас есть: бывший ученик, который хочет переписать музыку мира. Неведомые «те, кто хуже». Фотография-портал. И торговый центр с фоном из ужасной попсы.

– Ты забываешь главное, – напомнил Моцарт. – У тебя есть я.

– Ну да, – вздохнул Гриша. – И контрольная по истории послезавтра.

Кот улыбнулся по-своему – чуть, еле заметно.

– История подождёт, – сказал он. – А вот музыка – не всегда. Ты идёшь?

Гриша посмотрел на фотографию. Девушка с гитарой всё так же смеялась. Но теперь смех казался не просто радостным, а немного… вызывающим. Как будто она бросала вызов не тишине, а ему: «Ну что, хранитель?».

– Иду, – сказал он.

– Отлично, – кивнул Моцарт. – Тогда предлагаю план. Ты честно ложишься спать, создавая видимость примерного ребёнка. Засыпаешь, – он поднял лапу, пресёк возможный протест, – да-да, именно засыпаешь. Нам нужен твой мозг свежим. В полночь я тебя разбужу. Мы аккуратно выскользнем. И, возможно, вернёмся до утра.

– Возможно? – насторожился Гриша.

– Я предпочитаю честность, – пожал плечами кот. – Но вероятность высокая. Девяносто три процента.

– А семь? – не выдержал он.

– Семь процентов приключений, о которых пока рано говорить, – спокойно ответил Моцарт. – Ложись.

– Ты прям как бабушка, – проворчал Гриша, но послушался.

Он лег, выключил свет. Комната на секунду стала совсем тёмной, потом глаза привыкли, и проступили привычные очертания: шкаф, стол, гитара на стене. И – светлее прямоугольник фотографической рамки, она будто чуть светилась изнутри.

– Эй, – вдруг вспомнил Гриша, – а Юлия Сергеевна и Алевтина? Мы им… скажем?

– Позже, – отозвался из темноты кот. – Иногда взрослыми лучше не перегружать лишней информацией. Они и так живут одновременно в мире нот и квитанций за коммуналку.

– Это звучит как-то… неправильно, – пробормотал Гриша, уже чувствуя, как веки тяжелеют.

– Мир часто звучит неправильно, – тихо сказал Моцарт. – Ради этого ты и нужен.

Сознание поплыло. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в сон, был тот самый тонкий, прозрачный звук из фотографической рамки.

Он звучал как вопрос.

И как приглашение.