Читать книгу В своем мире - - Страница 2

Больница

Белое.

Это был первый цвет, который вернулся из небытия. Не цвет – отсутствие цвета. Бесконечное, безразличное, стерильное белое потолка. Оно плыло над головой, размытое, лишенное деталей, как плотный туман. Кейт смотрела в него, не понимая, где она, кто она, и что это за странная тяжесть, сковавшая её тело.

Потом пришел звук. Монотонный, ритмичный писк. Где-то слева. Он бился о тишину, как метроном, отмеряя куски времени, которые она не могла осознать.

Затем – запах. Резкий, химический, въедливый запах антисептика, отбеливателя и чего-то сладковато-приторного – возможно, болезни, возможно, лекарств. Этот запах пробился сквозь вату, в которую было завернуто её сознание, и вызвал первый рефлекс – легкую тошноту, подкативший к горлу ком.

Она попыталась пошевелиться. Тело ответило не болью – боль придет позже, когда сознание окрепнет, – а абсолютным, чужим неподчинением. Оно было грузом, мешком с костями и плотью, пришпиленным к койке. Только веки ей подчинялись. Она моргнула. Белый потолок на мгновение пропал, потом вернулся.

«…глаза открыла».

Голос был женским, негромким, профессионально-спокойным. Он пришел откуда-то справа.

Кейт медленно, с неимоверным усилием, словно шевеля головой, залитой свинцом, повернула её в сторону голоса. Мир накренился, поплыл, сфокусировался с трудом.

Женщина в синей медицинской форме. Лицо немолодое, уставшее, но не недоброе. Взгляд внимательный, оценивающий.

«Кейт? Ты меня слышишь?»

Кейт попыталась кивнуть. Что-то сдавленно хрустнуло у неё в шее. Она почувствовала, как её губы, сухие и потрескавшиеся, пытаются сложиться в слово. Получился лишь беззвучный выдох.

«Не говори. Не надо. Ты в больнице. Ты получила травмы, но ты в безопасности».

Безопасности. Слово повисло в воздухе, бессмысленное, как иероглиф на неизвестном языке. Какая безопасность? От чего?

Память была похожа на разбитую мозаику. Осколки были острые, яркие, но они не складывались в картину. Вспышка фар. Искры. Красное на стекле. Качающаяся лошадка. Серебристые одеяла на асфальте…

Серебристые одеяла.

Внутри что-то дрогнуло, качнулось, как маятник. Ледяная волна поползла от желудка к горлу. Она снова попыталась заговорить.

«Где…» – выдавила она хрипом.

Медсестра – а это была именно медсестра, Кейт теперь разглядела бейдж на груди – наклонилась ближе. «Твои родители…» – она сделала едва заметную паузу, вдох, – «К сожалению, не выжили. ДТП было очень серьезным. Ты единственная, кто… кто осталась».

Слова не ударили. Они провалились внутрь, в ту самую пустоту, что образовалась после крушения, и не нашли дна. Просто исчезли. Не было взрыва эмоций, не было крика, отрицания. Было… ничего. Пустое пространство, в котором бессмысленно эхом отозвалось: не выжили, не выжили, не выжили.

Кейт смотрела на медсестру непонимающими глазами. Та ждала реакции – слез, истерики, шока. Но реакции не было. Только пустой, остекленевший взгляд.

«Ты понимаешь, что я сказала, Кейт?»

Кейт медленно перевела взгляд с медсестры обратно на белый потолок. Да. Она понимала. Слова были понятны. Но их смысл не достигал того места, где должны были рождаться чувства. Он завис где-то на периферии, как титры в немом кино.

«Доктор скоро подойдет. Ты получила сотрясение, перелом трех ребер, левой ключицы, множественные ушибы и порезы. Операция не потребовалась, но тебе нужен покой». Медсестра поправила капельницу, от которой тонкая трубочка шла к забинтованной руке Кейт. «Если будет больно – нажми на эту кнопку. Тебе вводят обезболивающее».

Кейт не ответила. Она смотрела в потолок. Белый. Бесконечный. Безопасный. В нем не было ни синих фургонов, ни брызг красного, ни серебристых одеял. В нем не было ничего.

Так начались её дни в белой комнате.

Время потеряло свои привычные очертания. Оно измерялось не часами и минутами, а циклами: приходом медсестер для проверки давления и температуры, сменой капельниц, подносами с едой, которые она почти не трогала, короткими визитами врача – невысокого мужчину с озабоченным лицом, который говорил о «стабильном состоянии» и «позитивной динамике».

Боль пришла на второй или третий день, когда действие сильных обезболивающих начало ослабевать. Это была не острая, режущая боль, а глухая, ноющая, разлитая по всему телу. Каждый вдох давался с трудом, ребра ныли и кололи. Голова гудела тяжелым, монотонным гулом. Но и эту боль она воспринимала отстраненно, как будто это происходило не с ней, а с каким-то другим телом, к которому она была привязана лишь тонкой нитью сознания.

Её навещали. Социальный работник – женщина с мягким голосом и слишком блестящими глазами, которая говорила о «временном размещении» и «психологической поддержке». Полицейский – молодой, неловкий, который задавал вопросы об аварии. Кейт отвечала односложно или молчала. Её воспоминания были как снимки, выхваченные вспышкой: дождь, смех матери, синий фургон, взгляд отца. Она не могла сложить их в последовательность. И каждый раз, когда она пыталась, её начинало тошнить, а в ушах нарастал тот самый звон.

Полицейский сказал, что водитель фургона тоже погиб на месте. Ни алкоголя, ни наркотиков. Вероятно, заснул за рулем, выехал на встречную полосу. Обычная история. Ужасающе, банально обычная.

Однажды утром в палату тихо вошла тетя Лора, младшая сестра отца. Кейт увидела её красные, опухшие глаза, дрожащие губы. Лора подошла к койке, взяла её не травмированную руку в свои холодные ладони и разрыдалась. Её слезы капали на больничное одеяло, оставляя темные пятна.

«Бедная моя девочка… О, Господи… Марк… Элис…»

Кейт смотрела на неё. Она видела боль на лице тети, видела, как та страдает, и чувствовала… ничего. Ни капли сопереживания, ни желания плакать вместе с ней. Только легкое раздражение от этого шума, от этой демонстрации чувств, которые она сама была неспособна ощутить. Она молча вынула свою руку из ладоней Лоры и отвернулась к стене.

«Кейт… детка…» – голос тети дрогнул от обиды и недоумения.

«Устала», – хрипло сказала Кейт в стену.

Лора постояла еще минутку, пошмыгав носом, потом вышла, прикрыв за собой дверь. Больше она не приходила. Позже Кейт узнает, что у тети Лоры была своя, непростая жизнь – маленькая квартира, проблемный муж, свои дети. Взять семнадцатилетнюю племянницу-инвалида (пока что) ей было не под силу. Да и Кейт не хотела, чтобы её брали.

Одиночество стало её крепостью. Молчание – её языком.

Самым странным были ночи. Днем её хоть как-то отвлекали процедуры, визиты, белый свет из окна. Ночью же палата погружалась в синеватый полумрак, подсвеченный лишь лампочкой над дверью и мерцающими экранами аппаратов. И вот тогда начиналось.

В тишине, нарушаемой только писком монитора и далекими шагами по коридору, к ней возвращались звуки. Не память о них – сами звуки. Она снова и снова слышала тот самый, разрывающий душу лязг металла. Визг тормозов. Глухой удар. Иногда ей чудился смех матери. Или голос отца, говоривший о нейронных связях. Они звучали так ясно, будто кто-то включил запись у неё в голове.

А однажды, в предрассветный час, когда снотворное уже почти перестало действовать, она увидела.

Не сон. Она не спала. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в темный угол палаты. И вдруг угол… заколебался. Поплыл. Из него стало сочиться что-то темное, густое, как дым, но дым не поднимался, а стелился по полу, наполняя комнату. И в этой темноте зажглись две точки. Две фары. Синие, холодные. Они смотрели на неё.

Сердце в груди забилось с такой силой, что Кейт испугалась, что сорвет все датчики. Она не могла пошевелиться, не могла закричать. Она только смотрела, как фары приближаются, растут, заполняют всё её поле зрения. Она снова почувствовала тот запах – горящего металла, бензина, и чего-то сладковато-медного – крови.

И снова, прямо перед самым «столкновением», когда темнота уже готова была поглотить её, она услышала его.

«Кейт… не бойся…»

Голос мальчика. Тихий. Успокаивающий.

И видение рассеялось. Угол снова стал просто углом. В палате был только сизый полумрак и мерцание аппаратуры. Она лежала, обливаясь холодным потом, дрожа всем телом. Это была галлюцинация. Явная, беспросветная галлюцинация. Но голос… голос казался более реальным, чем голос медсестры утром.

На следующий день пришла Диана. Первый раз. Та самая Диана, которая позже станет её психологом, якорем и, в каком-то смысле, мучителем. Тогда же она была просто незнакомой женщиной лет сорока, рекомендованной социальной службой как специалист по работе с острым травматическим шоком у подростков.

Она вошла без стука, тихо, как тень. Высокая, стройная, в темных брюках и простом свитере. У неё были спокойные серые глаза и голос, похожий на тёплое молоко, – мягкий, обволакивающий, лишенный какой бы то ни было слащавости или фальшивого сочувствия.

«Здравствуй, Кейт. Меня зовут Диана. Я психолог. Можно я посижу с тобой немного?»

Кейт, привыкшая уже к тому, что в её палату входят без спроса, молча кивнула, не отрывая взгляда от окна, за которым моросил всё тот же бесконечный осенний дождь.

Диана придвинула стул, но не села прямо у койки, а отодвинулась на почтительное расстояние, давая Кейт пространство. Она не задавала дурацких вопросов вроде «Как ты себя чувствуешь?» или «Хочешь поговорить?». Она просто сидела. Молча. Минуту, две, пять.

Тишина была не напряженной, а… наполненной. В ней было больше присутствия, чем в словах всех предыдущих посетителей вместе взятых.

«Дождь не кончается», – наконец сказала Диана, тоже глядя в окно. Простое наблюдение. Никакого подтекста.

Кейт ничего не ответила.

«Когда я была немного старше тебя, – тихо начала Диана, – со мной тоже произошло одно событие. Не ДТП. Другое. Но после него я долгое время видела всё как будто через толстое стекло. Как в аквариуме. Я видела людей, их рты двигались, но звуки до меня доходили искаженными, далекими. А мои собственные чувства… будто кто-то вынул батарейки. Пустота».

Кейт медленно повернула голову. Впервые за много дней она посмотрела прямо на вошедшего к ней человека. Не скользнула взглядом, а именно посмотрела. В глазах Дианы не было жалости. Было понимание. И что-то ещё… твердая, непоколебимая реальность.

«Это нормально, – сказала Диана, встречая её взгляд. – То, что ты чувствуешь. Или не чувствуешь. Это способ твоего разума защитить тебя. Он поставил щит. Очень толстый, очень прочный. Пока он нужен. Но когда-нибудь, Кейт, его придется понемногу опускать. Иначе за этим щитом останешься только ты одна. Навсегда».

«Мне и так одна», – хрипло вырвалось у Кейт. Первое за несколько дней полноценное предложение.

Диана кивнула. «Да. Сейчас – да. Физически и эмоционально ты одна. Но мир по ту сторону щита – он всё ещё там. Он другой. Он никогда уже не будет прежним. Но он есть. И в нем есть другие люди. Не такие, как твои родители. Другие. И возможно, когда-нибудь, ты захочешь их увидеть. Услышать».

Кейт снова отвернулась к окну. «Не хочу».

«Я знаю, – мягко сказала Диана. – Сейчас не хочешь. Я буду приходить, Кейт. Не чтобы мучить тебя вопросами. А чтобы просто быть здесь. Чтобы ты знала: есть кто-то, кто сидит по эту сторону твоего щита. И видит тебя. Даже если ты не хочешь, чтобы тебя видели».

Она посидела ещё несколько минут в тишине, потом встала. «До завтра».

После её ухода в палате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. В ней остался след… присутствия. Не навязчивого, а просто факта: есть другой человек, который знает про щит. Который не пытается его сломать или перелезть через него, а просто признает его существование.

В тот же день вечером случился первый «провал».

Медсестра принесла ужин – перетертое пюре с котлетой, кисель. Кейт, как всегда, лишь поковырялась в еде. Медсестра, цокнув языком, забрала поднос и вышла. Кейт осталась одна. Она смотрела на экран монитора, где зеленым зубцом бежала её жизнь – кардиограмма. Ритмично, монотонно.

И вдруг… провал.

Не в памяти. Во времени.

Одна секунда она смотрела на зеленую линию, а следующее сознательное мгновение – она смотрела уже на темный экран. Монитор был выключен. За окном была уже не серая мгла, а черная ночь. На столике рядом стоял нетронутый стакан с водой, которого, она была уверена, секунду назад не было.

Пропало время. Минут десять? Пятнадцать? Полчаса?

Сердце ёкнуло от странного, холодного страха. Она ничего не помнила. Не было снов, не было мыслей. Был просто белый шум, а потом – прыжок вперед. Как будто кто-то вырезал кусок кинопленки и склеил концы.

Она замерла, прислушиваясь к себе. Голова не болела. Ничего не болело. Она просто… отключилась. Диссоциация. Она где-то слышала это слово. Отделение себя от происходящего. От своих чувств, от своего тела, от времени.

Это был первый звоночек. Первая трещина в реальности, рожденная невыносимым давлением горя. Её разум, не сумев переварить утрату, начал отказываться переваривать что бы то ни было. Просто выключаться.

Кейт медленно подняла свою здоровую руку перед лицом. Посмотрела на неё. Свою? Да, её. Но ощущение было странным. Будто она смотрела на руку через толстое, волнистое стекло. Будто эта рука была куклой, а она сама находилась где-то сзади, внутри черепа, наблюдая за марионеткой по имени Кейт.

Она убрала руку. Лучше не смотреть. Лучше ничего не чувствовать.

Ночью пришли видения снова. На этот раз не фары, а лица. Лица отца и матери. Они были не мертвыми и не искаженными ужасом. Они были такими, как всегда. Отец улыбался, поправляя очки. Мама что-то говорила, жестикулируя. Они были яркими, почти живыми. Но они молчали. Или она не слышала? Они просто смотрели на неё из темноты, и в их глазах было… ничего. Ни упрека, ни любви, ни печали. Пустота. И это было страшнее любых кошмаров.

Она зажмурилась, зарылась лицом в подушку, которая пахла больницей. «Уйдите, – прошептала она в ткань. – Пожалуйста, уйдите».

Но они не уходили. Они просто стояли там, в углу её сознания, немые, пустые призраки.

И снова, как тогда, в самое отчаянное мгновение, когда ей казалось, что она сойдет с ума прямо сейчас, от этой немой пытки…

Кейт…

Голос. Тот самый.

«…здесь темно. Но ты не одна».

И видения рассеялись. Осталась только темнота палаты и тихий писк монитора, к которому её снова подключили. Она лежала, тяжело дыша, и слушала. Больше голос не звучал. Но обещание, странное, иррациональное обещание, повисло в воздухе: ты не одна.

Кто это был? Продукт её сломанной психики? Ангел-хранитель? Голос её собственного умирающего детства?

Она не знала. Но в тот момент, впервые за все дни боли, страха и пустоты, это принесло не страх, а слабое, почти неуловимое облегчение. Кто-то был там, в темноте. Даже если это была только её темнота.

На следующее утро пришла Диана. Она принесла с собой не цветы и не конфеты, а небольшую, гладкую речную гальку, темно-серую, с белой прожилкой.

«Вот, – сказала она, положив камень на прикроватный столик. – Это якорь».

Кейт с недоумением посмотрела на камень, потом на женщину.

«Когда чувствуешь, что начинаешь уплывать – в мысли, в воспоминания, в пустоту, – возьми его в руку. Почувствуй его вес. Его текстуру. Он холодный? Теплый? Гладкий? Шероховатый? Он реальный. Он здесь и сейчас. Он может помочь вернуться. В это место. В этот момент».

Кейт не потянулась к камню. Но она смотрела на него. На этот невзрачный, простой предмет. Якорь. Чтобы не уплыть.

«Вчера… время пропало», – вдруг сказала она тихо, не отрывая взгляда от гальки.

Диана не выразила удивления. Она лишь слегка наклонила голову. «На сколько?»

«Не знаю. Не помню».

«Ты была напугана?»

Кейт задумалась. «Нет. Было… ничего. Потом стало страшно, когда поняла».

«Это тоже способ защиты, Кейт. Провалы во времени, диссоциация. Твой мозг так отдыхает от боли, которой не может избежать. Он просто… отключает питание».

«Это ненормально», – прошептала Кейт.

«Это – реакция на ненормальную ситуацию, – поправила её Диана. – В рамках того, что с тобой случилось, это нормально. Но наша с тобой задача – мягко, без насилия, сделать так, чтобы такие «отключения» случались все реже. Чтобы ты могла жить в непрерывном времени. Даже если это время будет болезненным».

«Не хочу, чтобы оно было болезненным».

«Я знаю, – снова сказала Диана. – Никто не хочет. Но боль – это часть жизни. Так же, как и радость. Щит защищает от боли, но он не пропускает и радость. Он оставляет тебя в вакууме».

Кейт молчала. Она снова смотрела в окно. Дождь, казалось, шёл вечно. Он смыл тот мир, в котором она жила. И теперь поливал этот – новый, без родителей, без будущего, с белыми стенами и пищащими мониторами.

«Мне скоро выписывают?» – спросила она.

«Через несколько дней, когда врачи будут уверены, что с твоими переломами всё в порядке. Потом… тебя ждет детский дом. Временное размещение. Пока не решится вопрос с опекой».

«Опеку не надо решать, – быстро, почти резко сказала Кейт. – Мне почти восемнадцать. Я справлюсь сама».

Диана внимательно посмотрела на неё. «Ты уверена?»

«Да».

В этом «да» была вся её новая, хрупкая, но уже формирующаяся философия. Никого не впускать. Ни к кому не привязываться. Не давать миру возможности нанести новый удар. Если ты один, терять нечего. Стены щита должны стать крепостными стенами. И жить она будет внутри них. Одна.

«Хорошо, – сказала Диана, не споря. – Тогда мы будем работать над тем, чтобы ты справлялась. Не просто существовала за щитом, а именно справлялась. В мире. С миром».

Она ушла, оставив камень на столике.

Кейт долго лежала, глядя в потолок. Потом медленно, преодолевая боль в ключице, потянулась и взяла гальку. Она была прохладной, тяжеловатой для своего размера, абсолютно гладкой, кроме одной шероховатой грани. Реальная. Конкретная. Якорь.

Она сжала её в ладони так сильно, что побелели костяшки пальцев. Боль от сжатия была острой, живой, настоящей. И в этой боли, в этом простом физическом ощущении, был странный, горький комфорт.

Да, она здесь. В больничной палате. Родители мертвы. Её тело сломано. Её разум дает сбои. Но этот камень в её руке – реален. Её боль – реальна. И её одиночество – реально.

Это было начало. Начало жизни в новом, усеченном мире. Мире после «после». Мире, где главным и единственным жителем была она сама. И её призраки. И голос в темноте, который говорил «не бойся».

Она не знала тогда, что этот голос станет для нее и спасением, и проклятием. Что он приведет к ней Питера. И что именно он окажется самым большим предательством из всех возможных.

Но это будет потом. А пока был только белый потолок, писк монитора, холодный камень в ладони и всепоглощающая, оглушающая тишина – предвестница тех семи долгих лет одиночества, что ждали её впереди.

Тишина, в которой уже начинали роиться первые, едва уловимые шёпоты другого мира. Того, что она однажды назовет своим.