Читать книгу В своем мире - - Страница 4

Семь лет спустя

Тишина в квартире была густой и завершенной. Не та тишина, что царит в лесу или библиотеке – живая, наполненная скрытыми звуками. Эта тишина была искусственной, выстраданной. Поглощающей любой шум, как черная дыра. Кондиционер, купленный три года назад, работал бесшумно. Холодильник был новой модели. Даже соседи за стеной, кажется, давно смирились с ее существованием и не пытались пробить эту звуконепроницаемую оболочку своим бытом.

Кейт сидела на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и смотрела в темный экран телевизора. Ей было двадцать два года. Семь лет, один месяц и четырнадцать дней. Время стало измеряться не событиями, а их отсутствием.

Ее крепость была выстроена. Однокомнатная квартира в панельной девятиэтажке на окраине города, полученная по сиротской программе. Минимализм, доведенный до аскетизма. Белые стены, серый диван, деревянный стол, один стул. Никаких фотографий, никаких безделушек, никаких растений. Только функциональные предметы, лишенные памяти и эмоционального веса. Единственным исключением был тот самый камень, лежавший теперь на подоконнике в кухне. Давно уже не якорь, а просто памятный булыжник, пылившийся рядом с горшком, в котором ничего не росло.

Она работала удаленно. Верстальщиком. Цифры, код, пиксели. Работа не требовала присутствия в офисе, разговоров с коллегами, участия в корпоративах. Только тиканье клавиатуры в ночи и переводы на карту раз в месяц. Деньги уходили на еду, коммуналку, интернет и редкие походы в ближайший супермаркет, всегда в одно и то же время, когда людей было меньше всего.

Внешне она была почти призраком. Худощавая, бледная, в простой одежде темных тонов, которая не привлекала внимания. Волосы, отросшие после больницы, она стригла сама, тупо и ровно. Взгляд – пустой, направленный куда-то внутрь себя или сквозь мир.

Но внутри крепости шла своя, невидимая война.

Панические атаки приходили без предупреждения. Не как в первые годы – с удушьем и сердцебиением. Теперь это было иначе. Мир внезапно терял объем, становился плоским, как декорация из картона. Звуки доносились как из-под толстого слоя воды. Дыхание замедлялось, становилось таким тихим, что она начинала прислушиваться к нему, боясь, что оно вот-вот остановится. А потом накатывала волна абсолютного, леденящего ужаса. Не перед чем-то конкретным. Перед всем. Перед фактом собственного существования в этом пустом, безжизненном пространстве. Перед тиканьем часов в соседней комнате, которое вдруг начинало звучать как отсчет до конца света.

Она сидела тогда, замершая, как животное, почуявшее хищника, и ждала, пока это пройдет. Иногда – минуты. Иногда – часы.

Бессонные ночи были рутиной. Сон стал врагом. Во сне стены крепости рушились, и в щели лезли образы. Не всегда кошмары про аварию. Чаще – абсурдные, выматывающие сны. Она блуждала по бесконечному торговому центру в поисках выхода, который все время оказывался закрытой дверью в служебное помещение. Или разговаривала с родителями, но их лица были размыты, а голосов не было слышно, только движение губ. Или видела того самого мальчика, чей голос звучал в темноте после аварии, но не могла разглядеть его, он всегда стоял спиной, у самого края какого-то высокого моста.

Она боролась со сном как могла. Пила травяные чаи, которые не помогали. Включала монотонные аудиодорожки с шумом дождя или белым шумом. Читала техническую документацию до тех пор, пока глаза не начинали слипаться сами собой, и она падала в забытье на диване, часто даже не добравшись до кровати.

Ее связь с внешним миром поддерживала Диана. Все эти семь лет. Раз в две недели Кейт приходила в ее кабинет в центре города. Это был единственный обязательный выход из крепости.

Диана почти не изменилась. Лишь чуть больше седины у висков, чуть больше морщинок у глаз – не от возраста, а от постоянной, внимательной думы. Она никогда не давила, не требовала прорывов. Они говорили о повседневном. О работе. О сне. О панических атаках. Диана называла это системным поддержанием. Сохранением базовой функциональности.

– Ты существуешь в очень узком коридоре, Кейт, – сказала она как-то, наблюдая, как Кейт бесцельно вертит в пальцах бумажную салфетку. – Между одной стеной – болью прошлого, и другой – страхом будущего. И этот коридор становится все уже.

– Мне в нем достаточно места, – ответила Кейт, не глядя на нее.

– Достаточно, чтобы стоять. Не чтобы жить.

– Я не просила жизни. Я просила покоя.

– Покой – это не отсутствие движения, Кейт. Это отсутствие тревоги. А у тебя его нет.

Кейт не стала спорить. Она знала, что Диана права. Но расширять коридор было страшнее, чем медленно задыхаться в нем. Расширение означало риск. Риск новых потерь, новой боли.

После сеансов она возвращалась домой, в свою тишину, и всегда первым делом проверяла замки. Хотя знала, что никто не приходил. Не мог прийти.

Ее дни были похожи один на другой, как два листа бумаги в пачке. Проснуться. Работа. Еда, приготовленная без удовольствия, просто как топливо. Работа. Серия или фильм на экране, которые она смотрела, не запоминая сюжета. Попытка заснуть. Провалы в странные, тревожные мысли. Иногда – диссоциативные эпизоды.

Они тоже изменились. Раньше это были провалы во времени. Теперь она могла внезапно увидеть свою комнату со стороны, как камеру наблюдения. Или почувствовать, будто ее руки принадлежат кому-то другому, а она лишь дистанционно управляет ими. Однажды, моя чашку, она почти минуту смотрела на струю воды и пену, не понимая, что это и зачем. Потом ощущение вернулось, и с ним – холодный липкий страх.

Она научилась с этим жить. Как с хронической болезнью. Главное – не пугать себя еще сильнее. Принять, что разум иногда дает сбой, и переждать.

Но той ночью, семь лет и полтора месяца спустя после аварии, случилось что-то новое.

Она лежала в постели, уставившись в потолок, и слушала, как за окном воет ветер. Паническая атака отступила пару часов назад, оставив после себя знакомую опустошенность и тяжесть в конечностях.

И вдруг в тишине, внутри самой тишины, родился звук.

Не голос. Не писк монитора, не шум города. Это был звук карандаша по бумаге. Четкий, скрипучий, почти осязаемый. Штрих. Еще штрих. Быстрый, уверенный, как будто кто-то рисует что-то с большой скоростью и сосредоточенностью прямо у нее в голове.

Кейт замерла. Звук был настолько реальным, что она невольно посмотрела на свой рабочий стол, где лежали блокноты и карандаши. Никто не сидел за ним.

Звук продолжался. Шуршание, скрежет графита. Она даже могла различить момент, когда карандаш отрывался от листа, чтобы сделать новый мазок.

И вместе со звуком пришло ощущение. Не видение, а именно ощущение – листа бумаги под рукой. Шероховатости поверхности. Легкого сопротивления материала. Тепла от ладони, прижимающей лист.

Это было не воспоминание. Она никогда не рисовала с такой страстью. Это было чужое ощущение, наложившееся на ее сознание, как калька.

Она села на кровати, обхватив голову руками. – Прекрати, – прошептала она. – Прекрати.

Звук стих. Ощущение исчезло. Осталась только знакомая, гулкая тишина квартиры и бешеный стук сердца в ушах.

Это был не провал. Это было вторжение.

Кейт долго сидела так, дрожа. Потом встала, прошла на кухню, налила стакан воды. Руки тряслись так, что вода расплескалась. Она посмотрела на камень на подоконнике. Он был просто камнем. Никакой магии, никакого якоря.

Она понимала, что сходит с ума. Медленно, но верно. Стены крепости, призванные защищать ее от внешнего мира, теперь работали как резонатор, усиливая шумы изнутри. Из глубин ее собственной, поврежденной психики.

Она подошла к окну, отодвинула жалюзи. На улице было темно, лишь редкие фонари бросали желтые круги света на пустой асфальт. Где-то там был город. Мир. Люди, которые спят, любят, ссорятся, боятся, надеются. Целая планета жизни, от которой она отгородилась своим добровольным затвором.

И в этот момент, глядя на эту ночь, она впервые за долгие годы почувствовала не облегчение от своей защищенности, а удушающую, ледяную тоску. Тоску по чему-то, чему даже не было имени. По звуку другого дыхания в комнате. По взгляду, который видит тебя не как проблему или функцию, а как человека. По простому, случайному прикосновению.

Она отшатнулась от окна, как от края пропасти. Нет. Это ловушка. Это слабость. Тоска – это просто другая форма страха. Страха перед одиночеством, который она уже победила, сделав одиночество своим домом.

Она вернулась в спальню, легла и натянула одеяло на голову, как делала в детстве. Через несколько часов должен был наступить рассвет. Потом – новый день, такой же, как предыдущий. Работа. Тишина. Борьба со сном. Визит к Диане через четыре дня.

Она зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти образ того, что Диана называла безопасным местом – воображаемый песчаный берег, теплый ветер. Но вместо песка под ногами она снова почувствовала шероховатость бумаги, а вместо шума прибоя – навязчивый, тихий скрежет карандаша.

Крепость дала трещину. Не снаружи. Изнутри. И через эту трещину начал сочиться не свет, а иная, чужая тьма, полная незнакомых звуков и обещаний.

Семь лет спустя Кейт поняла, что ее план дал сбой. Нельзя просто пережить. Потому что жизнь – это не пауза между травмой и смертью. Это постоянное, мучительное горение. И можно либо сгореть, либо попытаться найти способ гореть иначе.

Но для этого нужно было выйти из крепости. А на это у нее не было сил.

Она уснула под утро, когда за окном уже посветлело, и последнее, что она ощутила перед погружением в тяжелый, безсныый провал, было легкое, почти невесомое касание – будто чья-то рука коснулась ее волос, чтобы поправить прядь. Касание было таким нежным и мимолетным, что могло быть игрой усталого сознания.

Но она вздрогнула. И во сне, уже не в силах сопротивляться, она увидела не мост и не торговый центр. Она увидела спину молодого человека, сидящего на подоконнике в длинном светлом коридоре. Он что-то быстро рисовал в тетради. И она знала, даже не видя его лица, что это именно он издает тот звук. Скрип карандаша по бумаге. Попытка не сойти с ума.