Читать книгу В своем мире - - Страница 3

ДетДом

Машина социальной службы была серой, как день за окном, и пахла старым пластиком, дешевым освежителем воздуха и тоской. Кейт сидела на заднем сиденье, прижавшись к двери, и смотрела на город, проплывающий мимо. Он казался чужим, подернутым пеленой, будто она смотрела на него сквозь грязное стекло. В руке, сжат в кулаке, лежал тот самый камень – её якорь. Он был единственной связью с чем-то, что она могла назвать «своим».

Её выписали из больницы. Тело заживало: ребра больше не кололи при каждом вдохе, ключица срослась, остались только желто-зеленые синяки и шрамы от порезов, тонкие, как нити. Врачи говорили о «физическом восстановлении», социальные работники – о «временном решении». Тетя Лора приезжала на выписку, говорила что-то о «тяжелых обстоятельствах» и «своих возможностях». В её глазах читалось облегчение, когда Кейт сказала, что согласна на детский дом. Просто чтобы закончить этот разговор.

Взрослеть пришлось мгновенно. В семнадцать лет и девять месяцев она уже была не ребенком, а проблемой, которую нужно было решить до её совершеннолетия. Её «делом» занималась женщина, с вечно озабоченным лицом и папкой, из которой всё время что-то выпадало.

«Дом №8, – говорила она сейчас, сидя рядом с водителем. – Хороший дом. Директор, человек строгий, но справедливый. Там есть ребята твоего возраста, готовятся к выпуску. Освоишься».

Кейт молчала. Она не хотела «осваиваться». Она хотела исчезнуть.

Машина свернула с асфальтовой дороги на гравийную, подпрыгивая на кочках. Они ехали куда-то на окраину, где многоэтажки сменялись частными домами с покосившимися заборами, а затем и вовсе появился длинный, двухэтажный кирпичный барак, обнесенный высоким забором с колючей проволокой поверху. Не тюрьма, но что-то очень на неё похожее. На воротах – вывеска, облупившаяся краска: «Социально-реабилитационный центр для детей и подростков №8».

Сердце у Кейт упало куда-то в желудок и замерло там, холодным комом.

Ворота открылись, машина заехала во двор. Двор был пустым, если не считать пару голых деревьев и качели с ободранными сиденьями. Из окна первого этажа на них уставились несколько любопытных лиц. Быстро появились и исчезли.

Женщина с папкой в руках вышла, хлопнув дверцей. «Выходи, Кейт. Встречают».

У Кейт была одна сумка. Небольшой рюкзак, который ей купили уже после аварии, с минимальным набором вещей: белье, пара футболок и джинсы из старой жизни, зубная щетка, тетрадь, которую она ни разу не открыла, и камень. Всё. Вся её жизнь умещалась в пятнадцати литрах нейлоновой ткани.

Она вышла. Холодный ветер ударил в лицо, зашевелил её коротко остриженные волосы (длинные были сбриты в больнице из-за шва на голове). Она стояла на сером, потрескавшемся асфальте и чувствовала себя голым нервом, выставленным на всеобщее обозрение.

Из двери здания вышел мужчина. Высокий, сутулый, в просторном пиджаке. Лицо длинное, усталое, с глубокими складками по бокам рта. Директор.

Директор оценивающе оглядел Кейт с ног до головы. Его взгляд был не злым, но бесконечно уставшим и безучастным, как у ветеринара, осматривающего очередную больную скотину. «Пойдем, – сказал он просто и развернулся, идя назад к двери.**

Женщина сунула Кейт в руки какую-то папку с документами. «Все вопросы к директору. Удачи, детка». И почти побежала обратно к машине. Дверца захлопнулась, двигатель заурчал, и серая машина скрылась за воротами, оставив Кейт одну наедине с директором и этим местом.

Мир сузился до размеров длинного, пахнущего капустой и хлоркой коридора. Линолеум на полу был стерт до основания в некоторых местах, стены выкрашены в два цвета: снизу – грязно-зеленая масляная краска, сверху – грязно-бежевая. Лампы дневного света под потолком мерцали, издавая назойливый гул.

Директор шел впереди, не оборачиваясь, его каблуки гулко стучали по пустому коридору. «Правила простые. Подъем в семь. Завтрак в восемь. Школа или ПТУ – по расписанию. Обязанности по дому распределяет воспитатель. Комендантский час – десять. Покидать территорию без письменного разрешения – нельзя. Конфликты – ко мне. Болезнь – к медсестре. Всё понятно?»

Кейт кивнула, хотя он этого не видел. Её голос застрял в горле.

Они поднялись на второй этаж. Здесь пахло по-другому – пылью, старым деревом и чужим потом. Директор остановился у одной из дверей, вынул из связки ключ и открыл. «Твоя комната. На четверых. Соседки уже есть. Убирайте по очереди».

Он отступил, пропуская её вперед.

Комната. Четыре кровати, застеленные одинаковыми серыми одеялами. Две тумбочки. Один шкаф на всех. На подоконнике – засохший кактус в пластиковом горшке. На стенах – следы от клея, где когда-то висели плакаты. Окно выходило на тот самый двор с качелями и забором с колючей проволокой.

В комнате никого не было. Было тихо.

«Обед через час, в столовой на первом. Воспитательница – Валентина Ильинична. К ней все вопросы. Личные вещи сдаются на хранение. Деньги, ценности, телефоны».

«У меня нет ничего ценного», – тихо сказала Кейт.

Директор кивнул, как будто это было именно то, что он ожидал услышать. «Осваивайся». И ушел, закрыв за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре.

Кейт осталась одна посреди комнаты. Она поставила рюкзак на ближайшую к двери кровать – самую неудобную, на проходе. Сняла куртку. Села на жесткий матрас. Одеяло было грубым, колючим на ощупь.

Она сидела и смотрела на свои руки. На шрам на внутренней стороне ладони, оставшийся от разбитого стекла. Он уже затянулся, стал тонкой белой нитью. Настоящее. Физическое. Всё остальное – этот дом, эти правила, эта жизнь – казалось чудовищной ошибкой, кошмаром, из которого она вот-вот проснется в своей комнате, под звуки радио из кухни, где мама готовит завтрак.

Но она не просыпалась.

Тишину нарушили шаги за дверью, голоса, смех. Резкий, громкий, немного истеричный смех. Дверь распахнулась.

В комнату ввалились три девушки. Примерно её возраста, может, чуть старше. Они замолкли, увидев её.

Первая, высокая и костлявая, с коротко выбритыми висками и пирсингом в брови, оценивающе посмотрела на Кейт. «О. Новая.»

Вторая, полная, с круглым, румяным лицом и слишком яркой помадой, ухмыльнулась. «Место заняла. Это чья?»

Третья, маленькая, тщедушная, с испуганными глазами за толстыми очками, просто прижала к груди папку с учебниками и смотрела в пол.

«Меня поселили сюда», – сказала Кейт, и её голос прозвучал тише, чем она хотела.

«С директором приехала? Значит, особенная, – фыркнула первая, та, с выбритыми висками. Её звали, как Кейт позже узнает, Бет. – Я Бет. Это Эмма – А это Джесс. Ты кто?»

«Кейт».

«Не местная, да? По акценту слышно, что из города. Что, родители кинули?»

Кейт не ответила. Она просто смотрела на них. Они были частью этого места. Частью новых правил. Они были чужими, и в их глазах не было ни капли тепла, только любопытство, смешанное с агрессией – стандартная реакция стаи на нового.

«Ну ладно, молчунья, – сказала Эмма, плюхнулась на свою кровать, снимая огромные розовые кроссовки. – Только запомни: нашу еду не трогать, косметику не трогать, с нашими пацанами не флиртовать. И убирай за собой. А то сама разберешься».

Бет подошла к своему шкафчику, стала рыться в вещах, явно демонстрируя пренебрежение. Джесс, не поднимая глаз, прошла к своей кровати в углу и села, уткнувшись в книгу. Но Кейт чувствовала, как та украдкой наблюдает за ней.

Так состоялось её холодное знакомство с новой «семьёй». Никаких объятий, никаких слов поддержки. Территория была поделена, иерархия ясна. Она была в самом низу. Новенькая. Тихая. С тенью в глазах, которую все сразу заметили, но никому не было до неё дела.

Одиночество в больничной палате было одним. Оно было чистым, стерильным, почти священным. Одиночество здесь, в этой комнате на четверых, было другим. Унизительным. Постыдным. Ты был один, но тебя всё время видели, слышали, оценивали. Ты был лишним телом в пространстве, где у каждого уже была своя роль, свои тайные союзы и вражда

Чувство вины пришло позже, в первую же ночь.

Когда свет погас и в комнате воцарилась тьма, нарушаемая лишь храпом Эммы и шорохами Бет, переписывающейся с кем-то по телефону, Кейт лежала, уставившись в потолок. И оно накатило. Не волной, а тихой, ядовитой сыростью, просачивающейся в каждую клетку.

Это была её вина.

Она выжила. Они – нет.

Она ненавидела эти поездки по воскресеньям, ворчала, отнекивалась. Может, если бы она была в другом настроении, если бы не сидела, уткнувшись в телефон, если бы сказала что-то доброе… Может, что-то пошло бы иначе? Цепочка событий была бы другой? Может, они задержались бы на пять минут, и тот фургон пронесся бы мимо?

Почему она не пристегнулась? Отец всегда просил. Если бы пристегнулась, травм было бы меньше, может, она могла бы… что? Помочь? Позвать на помощь громче?

Она выжила, потому что была безответственной. Потому что ненавидела ремни. Она выжила по чистой, подлой случайности, украв жизнь у тех, кто был этого достоин больше.

Мама. Папа. Они лежали под этими серебристыми одеялами, а она дышала. Её грудь поднималась и опускалась, впитывая этот воздух, который больше не принадлежал им.

Глаза оставались сухими. Слез не было. Была только эта гнетущая, каменная тяжесть в груди, чувство, что внутри неё образовалась черная дыра, которая засасывает всё: свет, звуки, желания. И эта дыра была выстлана чувством вины. Самовоспроизводящимся, вечным.

Она повернулась на бок, лицом к стене. В кармане джинс, висевших на спинке стула, лежал камень. Она сжала его в кулаке через ткань. Якорь. Но на этот раз он не помогал. Он просто был холодным камнем в кармане.

Из темноты, из угла комнаты, донесся шёпот. Бет говорила по телефону: «…ну да, новая. С приветом. Глаза как у мертвой рыбы… Не, не будешь, она страшная…»

Кейт зажмурилась. Никого. Я никого сюда не впущу, – прошептала она про себя, превращая это в мантру, в обет. Никогда. Ни за что.

Это решение созрело не в один миг. Оно кристаллизовалось за те недели, что она провела в Доме №8. Из мелких, ежедневных унижений и подтверждений.

В столовой, где всегда не хватало мест, и ей приходилось есть стоя у подоконника.

На уроках в вечерней школе (её определили туда, чтобы она могла нагнать программу), где учителя смотрели на неё с жалостью, а одноклассники – с подозрением.

В душевой, где вода была то ледяной, то обжигающе горячей, а занавески не было, и приходилось мыться, торопясь, под взглядами других.

В те редкие «воспитательные часы» с Клэр Амур, которая пыталась говорить «по душам», но её слова были заезженными, как старые пластинки: «нужно смотреть в будущее», «родители хотели бы, чтобы ты была счастлива». От этих слов тошнило.

И люди. Они были повсюду. Дети, подростки, с биографиями, разбитыми ещё более страшно, чем у неё. Кто-то был агрессивным, кто-то – забитым, кто-то – льстивым и подлым. Все они выживали как могли. И все они искали связи, создавая хрупкие, токсичные альянсы, чтобы было теплее в этом холодном доме.

Кейт отвергала все попытки сближения. Молчанием. Отстраненностью. Взглядом, который говорил: «Не подходи». Она стала призраком, тенью, которая скользит по коридорам, выполняет свои обязанности (её заставили мыть полы в коридоре на втором этаже), тихо ест, тихо спит.

Единственным живым человеком в её мире оставалась Диана. Она приезжала раз в неделю, забирала Кейт в город на сеансы. Эти поездки были глотком воздуха. Не потому, что было легко – на сеансах они начинали потихоньку касаться боли, и это было мучительно, – а потому, что машина Дианы, её кабинет с мягким светом и книгами, её спокойное присутствие были островком другой реальности. Реальности, где к ней относились как к человеку, а не как к номеру в ведомости.

Однажды, после особенно тяжелой недели, когда Алёна «случайно» вылила на её единственные чистые джинсы чашку с чаем, а Света потом долго ржала над этим, Кейт сидела в кабинете Дианы и молчала почти весь сеанс.

«Что происходит, Кейт?» – спросила Диана мягко.

«Ничего. Всё как всегда».

«Ты выглядишь… истощенной. Не только физически».

Кейт сжала в руке камень, который теперь всегда носила с собой. «Там… нельзя расслабиться. Ни на секунду. Все смотрят. Все чего-то ждут. Или хотят что-то забрать».

«Что они могут забрать?»

«Всё, что осталось», – выдохнула Кейт.

Диана помолчала. «А что осталось, Кейт?»

Этот вопрос повис в воздухе. Что осталось? Боль? Вина? Пустота? Страх? Призраки родителей? Голос в темноте, который иногда всё ещё шептал ей «не бойся» по ночам?

«Ничего, – сказала она наконец. – И поэтому я никого не впущу. Чтобы и этого ничего никто не отнял. Чтобы… чтобы не пришлось снова терять».

Она впервые сформулировала это вслух. Свою новую, железную истину.

Диана не стала спорить. Она лишь кивнула. «Это твоя крепость, Кейт. Ты строишь стены, чтобы защитить то, что внутри. Я понимаю. Но помни: в крепости можно умереть от голода и холода, даже если снаружи враг её не возьмет».

«Лучше умереть в своей крепости, чем быть преданным на чужом поле», – парировала Кейт, и её голос прозвучал чуть ли не дерзко.

Диана улыбнулась, но в улыбке была грусть. «Ты говоришь, как настоящая королева-изгнанница. Но даже королевам нужны хоть какие-то подданные. Хотя бы один верный оруженосец».

«Оруженосцы предают», – сказала Кейт, глядя в окно. Она думала не об историях, а о взгляде тети Лоры, о быстром отъезде социального работника, о хищных глазах Алёны.

«Не все», – тихо сказала Диана. Но Кейт уже не слушала.

Решение было принято. Окончательно. Никого не впускать. Держать дистанцию. Пережить. Дожить до восемнадцати, получить свою квартиру (социальную, положенную сироте), уйти и замкнуться в своем мирке навсегда. Стать тихим, незаметным призраком в большом городе. Это был план. Единственный, какой она могла придумать.

Вернувшись в тот вечер в Дом №8, она застала в комнате сцену. Джесс, та самая тихоня в очках, плакала, прижавшись в углу. Бет и Эмма стояли над ней, что-то выкрикивая. На полу валялась разорванная тетрадь – та самая, с конспектами, которые Джесс так берегла.

«Что? Наябедничаешь Клэр, что мы списываем? Да?» – шипела Бет.

«Я… я не…» – всхлипывала Джесс.

Кейт остановилась на пороге. Она встретилась взглядом с Джесс. В её глазах был немой крик о помощи. Чистый, животный страх.

И Кейт… сделала шаг назад. Взяла свой полотенец и туалетные принадлежности.

«Иду в душ», – сказала она ровным, безразличным голосом и вышла в коридор, закрыв за собой дверь.

За дверью ещё какое-то время слышались приглушенные крики и плач. Потом всё стихло.

Кейт стояла в пустом коридоре, прислонившись лбом к холодной стене. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Она чувствовала себя подлой. Трусливой. Но вместе с этим – безопасной. Она не ввязалась. Не приняла чью-то сторону. Она сохранила свой хрупкий, но драгоценный нейтралитет. Она защитила своё Ничего.

Это была цена. И она была готова её платить. Снова и снова.

Лучше одиночество, преломленное через призму собственной подлости, чем боль от новой потери.

Она пошла в душ, включила воду и стояла под струями, не чувствуя ни тепла, ни холода, пока вода не стала ледяной. Дрожа, она вытерлась, вернулась в комнату.

Бет и Эмма уже спали. Джесс лежала, отвернувшись к стене, её плечи иногда вздрагивали.

Кейт молча легла на свою кровать. Она сжала в руке камень так сильно, что он врезался в ладонь.

«Я никого не впущу, – прошептала она в темноту, словно давая клятву. – Никогда. Ни за что».

И тишина комнаты, нарушаемая лишь чужим дыханием, стала ответом и приговором. Её крепость была построена. Стены возведены. Мост поднят. Теперь оставалось только ждать, когда закончится эта осада под названием «детство», и начатся долгие, тихие годы жизни в своей, выстраданной, одинокой крепости.

Она не знала тогда, что самые прочные стены иногда рушатся изнутри. И что самый страшный враг может прийти не с мечом и огнем, а с карандашом и тихой улыбкой, и постучаться в самые потаенные двери её души, которые она сама же и забыла запереть накрепко.