Читать книгу Пять грехов Злодара - - Страница 3

Парк «Сокольники», осень, листья шуршат под ногами, как старые газеты. Вдалеке пара: парень лет двадцати пяти, худенький, в джинсовке, держит за руку девчонку – яркая, короткая юбка, смеётся звонко. Идут, обнявшись, как в рекламе йогурта.

Похоть аж подпрыгнула.

О-о-о, это моя стезя! Чувствую, как течёт!

Уныние, не отрывая взгляда от земли, пробубнил:

А может, и моя. Через год ей надоест, он вернётся к жене, будет ныть, что «жизнь не удалась». Всё по плану.

Злодар захохотал так, что воробьи с ближайшей клумбы взлетели стаей.

А давайте моего любимчика попросим!

Он махнул на Чревоугодие.

Тот сейчас проголодается и сожрёт её живьём. Представляете выпуск новостей: «Каннибал-извращенец: сначала съел, потом трахнул». Рейтинг зашкалит!

В этот момент из кармана Злодара раздалась восьмибитная мелодия «Танчиков».

Он хлопнул себя по груди, по бокам, обернулся к Унынию:

Это у тебя телефон звонит?

Уныние развёл руками.

У меня нет телефона. Простите, господин.

Тьфу ты, боже мой, точно!

Злодар залез во внутренний карман пиджака, вытащил кирпич «Nokia 3310», довольный, как ребёнок.

– Внематочно!

Прижал сильнее пальцем к уху.

– Ага… Да. Хорошо. Ладно. Ладно! Ну ладно же! Я же сказал ладно, блядь!

Швырнул телефон за спину – тот растворился в воздухе, не долетев до земли.

Ну всё, ребят, обломался день. У нас другая миссия. Как у Терминатора – считай impossible. Пошли отсюда. Другое ведомство забирает заказ. Амурчик, наверное, прилетит, стрелу пустит, все разрулит. Нам уже не светит.

Он засучил рукав: на правой руке пять часов показывали разное время.

– О! Точно, пора бухнуть. Пошли.

Бар «Пивной культ» у метро Комендантский проспект, пах пивом, шашлыком и старым деревом. Официантка Лена, увидев их, привычно улыбнулась:

– Здрасьте, Марон Борисыч, опять всей бригадой?

Злодар уже крутил на пальцах золотую монетку.

– Привет, красавица. Три бутылки виски и немножечко закуски. Только не перебарщивайте, мы не хотим тут алкоголь переводить.

Похоть, пока они рассаживались, тихо спросила:

– А ты думаешь, нас не накажут за то, что мы в толпе светимся?

Злодар даже не посмотрел на неё, просто щёлкнул двумя пальцами Лене:

– Лен, пепельницу не забудь.

И крикнул, не дожидаясь:

– Три «Jack Daniel’s» и тарелочку орешков, пожалуйста тоже!

Окинул взглядом своих грехов и тихо сказал:

– Склероз у ней, конечно, знатно о себе даёт…

Через пять минут на столе стояли три бутылки и одна тарелка. Через семь – тарелка была пуста. Чревоугодие виновато вытер губы рукавом.

– Простите…

Злодар разлил по стаканам, поднял свой.

– Ну, за здоровье. Сейчас ещё 11:40, а нам только в 12:10 в парке быть. Новый заказ: «Извращенец-Дрочученец». Не знаю даже, стоит ли Похоть с собой брать – она его доконает окончательно.

Он отпил, крякнул.

– Кстати, хорошая новость: у нас пополнение. Прибудет новый член команды. Выделили, представляете? На это деньги есть теперь, а пятьдесят лет назад мне ещё одного греха, так бюджета нет видите ли.

Уныние медленно крутил стакан, делая в нём воронку из виски.

– Наверно, Зависть, – сказал он мрачно. – Кого ещё.

Голоса посыпались:

– Гнев!

– Ложь!

– Алчность!

Злодар цокнул языком, щёлкнул пальцами по столу.

– Скажите, чего нет у маленьких детей?

Тишина. Все развели руками.

– Вот странные вы люди, фантазёры. Еще в 590 году святитель Григорий Великий впервые составил список. На первом месте – гордыня.

– Почему? Всё просто. У детей чего нет? Автомобиля! Якубович сам говорил: «Автомобиль!» У детей нет автомобиля, нечем гордиться. Вот у тебя, мой мальчик, есть автомобиль? Вот поэтому ты и не гордый. Вот так и живём.

Он поднял стакан, чокнулся с Чревоугодием.

– Лыкаем!

Дверь туалета скрипнула. Оттуда вышел парень – лет тридцать, худой, в чёрной футболке, с татуировкой на шее. Подошёл, кивнул.

– Привет, команда.

Все замахали кто как: Похоть кокетливо, Уныние едва заметно, Чревоугодие просто поднял огромную лапищу.

Злодар прищурился.

– Ну, будем здороваться. Как ты умеешь здороваться? Кланяться, что ли?

Он наклонился вперёд.

– Только нюансик, ты не главный. И я чую, ты очень хочешь быть главным. Скажи, сколько раз в день ты пукаешь, чтобы стать главным? Не отвечай, я знать не хочу. У нас тут Похоть – она главная по анальным делам.

Впервые за всё время Уныние ухмыльнулся – коротко, но искренне. Злодар даже замер на секунду, удивлённо поднял бровь.

– Ого. Уныние улыбнулся. Записываем дату, это историческое событие.

Они допили, вышли на улицу. Солнце уже клонилось к зениту, парк шумел листвой. По дорожке шли мамы с колясками, пенсионеры кормили голубей, где-то вдалеке играла шарманка.

Чревоугодие шёл, жевал остатки орешков из кармана.

– А почему люди всё время спешат? – спросил он. – Вечно бегут, а потом жалуются, что жизнь прошла.

– Потому что боятся остановиться и понять, что бегут в никуда, – ответил Злодар, крутя монетку. – Лучше бежать, чем смотреть в зеркало.

Похоть фыркнула:

– А я бы им всем дала. Ну остановиться. На часик. На два. На ночь…

– Ты бы им дала и инфаркт заодно, – буркнул Уныние.

Они шли по аллее, листья падали медленно, как в старом кино. Злодар вдруг остановился, посмотрел на вторые часы – те показывали 12:08.

– Ну всё, пиздец, пришли. Здрасти девочки! Вон там, за кустами, наш клиент. Готовьтесь. Сейчас будет весело.

Парк был тихим уголком в городской суете: старые дубы с пожелтевшими листьями, скамейки, усыпанные опавшей листвой, как конфетти после неудачной вечеринки. Дети носились по тропинкам – мальчишка с мячом, две девчонки в ярких курточках, хихикающие над какой-то игрой. На одной из скамеек сидел мужчина лет под пятьдесят: седой, с глубокими морщинами на лбу, как трещины в старом асфальте. В руках – газета, развернутая, как щит. Он сидел неподвижно, но, когда дети пробежали мимо, его глаза заблестели странно, рука нырнула под газету, и началось тихое, ритмичное движение. Прикрывался он умело, но для тех, кто знал, куда смотреть, всё было ясно.

Злодар замер на тропинке, прищурился.

– Ого, вот он, наш Извращенец-Дрочученец. Классика жанра. Сидит, газеткой машет, как флагом капитуляции. Эй, ребят, смотрите, он думает, что никто не видит. А если дети подойдут ближе? «Дядя, а что у вас там под газетой? О, конфетка? Нет, это мой волшебный червячок!» Ха-ха, представляете?

Похоть шагнула было вперёд, но Злодар выставил руку.

– Стой, извращенка. Тебе здесь не место. Только всё испортишь – начнёшь ему подмигивать, а он решит, что это приглашение на оргию. Иди, посиди в кустах, пособирай листики.

Чревоугодие почесал брюхо.

– А я? Может, я помогу? Он же… ну, голодный какой-то.

Злодар расхохотался, хлопнул его по плечу.

– Ты? Он дрочит, а не сперма глотатель с отклонениями. Хотя… представь: ты подходишь, садишься рядом, и бац – сожрал его целиком. «Новости: каннибал в парке слопал извращенца. Оставил только газету с заголовком 'Конец света'». Нет, дружок, сиди тихо.

Уныние вздохнул, уставившись на мужчину.

– Может, я? Повлияю, и ему станет скучно. Неинтересно. Захочет домой, к телевизору.

Злодар покачал головой, серьёзнея.

– Не-а. Это не работает так. Это в башке проблема, понимаешь? Когда в голове пиздец, ногам покоя нет, а здесь – члену покоя нет от этой больной башки. Надо копать глубже. Не зря нам Гордыню прислали.

Гордыня – тот самый новичок из бара – выпрямился, поправил воротник.

– Чем тут гордиться? Старик дрочит на детей. Стыд один.

– Вот именно, – кивнул Злодар. – Ну-ка, Страх, давай в обиход. Пошли ему видение: ветер дует, газетку срывает, и писюн его маленький торчит на всеобщее обозрение. Петушок крошечный, гордиться нечем. Может, опомнится.

Страх кивнул – тень его ожила, потянулась к мужчине. Видение нахлынула: ветер в парке завыл, газета улетела, как осенний лист, и вот он сидит с оголённым достоинством, размером с мизинец. Дети смотрят, смеются, прохожие тычут пальцами.

Но мужчина на скамейке только вздрогнул, дыхание участилось, рука под газетой задвигалась быстрее. Возбудился от одной мысли о позоре.

– Не сработало, – пробормотал Страх. – Только хуже.

Чревоугодие, к удивлению, всех, вдруг заговорил – басовито, но задумчиво:

– Вы знаете… многие такие желания от того, что хочется насытиться. Чем-то заполнить пустоту. Я чувствую, он загодя чем-то насытиться хочет. Как будто с ним что-то случилось в прошлом.

Злодар щёлкнул пальцами, указал на Гордыню.

– Точно! Ну-ка, посмотри, чем он гордится. Или, напротив, стыдится.

Мир закружился, парк растаял. Они оказались в воспоминании: школьный актовый зал, 70-е годы, пионерские галстуки, красные флаги. На сцене – хор мальчишек, поют про Ленина и комсомол. А он – подросток, худой, с веснушками – стоит в первом ряду. И вдруг возбуждение накатило, штаны оттопырились. Дети вокруг заметили, начали хихикать, тыкать пальцами: «Смотрите, у него встал!» Смех эхом по залу, учительница покраснела, он слетел со сцены в слезах.

Похоть хихикнула, прикусила губу.

– О, господи! Я даже сама возбудилась! Держите меня, семеро, в разных позах!

Злодар цыкнул, как на кошку.

– Не мешай! Ты сильно мешаешь! Хватит! Какие шутки? Серьёзней товарищи!

Он шагнул вперёд в воспоминании, наклонился к уху подростка – невидимый, как призрак, – и шепнул, меняя ткань памяти. События переписались: в кармане штанов – электронная игра «Волк ловит яйца», жужжит, вибрирует. Подросток засмеялся сам, полез в карман, поправил член незаметно, вытащил игру: «Смотрите, ребята, это волк яйца ловит! Ха-ха, вибрирует в кармане!» Все засмеялись вместе, тычки пальцами превратились в дружеские хлопки по плечу. Смех стал общим, не издевательским.

Видение рухнуло, как карточный домик. Они вернулись в парк. Мужчина на скамейке замер, рука остановилась. Лицо его покраснело – не от возбуждения, а от стыда, настоящего, жгучего. Он застегнул ширинку торопливо, скомкал газету, швырнул в урну. Встал, прикрыл лицо рукой, пошёл прочь. Остановился, вернулся за забытым портфелем у скамейки, схватил его и быстро удалился по тропинке, не оглядываясь. Парк снова стал тихим, дети продолжали играть, ничего не заметив.

Гордыня отряхнул несуществующую пыль с рукава, выпрямился и начал, будто на трибуне:

– Если бы не я, вы бы до сих пор ковырялись в его голове, как слепые котята в сметане. Я нашёл точку стыда, я переписал воспоминание, я…

Злодар поднял ладонь, остановил его, как светофор.

– Стопэ, стопэ, стопэ. Ты слишком в свою сторону смотришь, братишка. Так всю команду можно испоганить. Я думал, ты балагур, а ты какой-то душнила.

Гордыня надулся, как индюк.

– Я просто констатирую факт…

Злодар подошёл ближе, медленно, с улыбкой, от которой у Гордыни сразу скулы свело.

– Я просто констатирую факт… Ой, у меня, конечно, не такой большой петушок, как у этого на лавочке, но тебе, знаешь…

Он провёл пальцем по воздуху прямо перед губами Гордыни.

– …сейчас по губам проведу, будешь дерзить.

Гордыня попятился, побледнел.

– Я… это…

Злодар наклонился к самому уху, тихо, почти ласково:

– Называй меня господин. Все – «хозяин», а ты – «господин». Потому что нехуй, блять.

В этот момент Похоть, стоявшая чуть поодаль, заулыбалась так широко, что глаза превратились в две блестящие щёлочки. Она начала напевать, покачивая бёдрами, со своими словами:

– Эхей! Красавицу, метиску.

– Мы выебли в углу…

– Пока-пока, покачивая членами уныло,

– Шагаем к венерологу с утра!

Толкнула Уныние локтем в бок:

– Давай подпевай, грустный, не порти общую картинку!

Уныние неожиданно выдал тоненьким голосом:

– …прямо вот с утра-а-а…

И тут же снова опустил голову, будто сам удивился, что спел.

Злодар расхохотался, хлопнул Гордыню по плечу так, что тот чуть не сел на листья.

– Вот видишь, даже Уныние сегодня поёт. А ты я да я. Ладно, господин я твой простил.

– Пошли дальше, команда.

Где-то там ещё один клиент ждёт, а у нас виски в крови ещё не выветрился.

Двигайтесь, грехи мои смертные и бессмертные, двигайтесь.