Читать книгу Пять грехов Злодара - - Страница 4

Листья в парке уже почти кончились, остались только самые упрямые, цепляющиеся за ветки, как последние зубы во рту старика. Злодар остановился посреди аллеи, поднял правую руку. На запястье – пять часов. Одни из них подрагивали, будто не могли зацепиться за ход. Злодар постучал по стеклу ногтем. Стрелки дёрнулись, перескочили – и пошли ровно.

Он слюнявил указательный палец, вытянул его вверх, прислушался к ветру, кивнул сам себе.

– Ага! Понял.

Тут же на поясе запищало. Он отстегнул старый чёрный пейджер «Motorola», тот самый, что в девяностых стоил как ползарплаты. На сером экранчике высветилось:

342.14.0.11.A.8.

Злодар повернулся к остальным, улыбка до ушей.

– Товарищи учёные, доценты с кандидатами!

– Мы все в глубокой заднице. Окончен семинар.

– Новое задание, мать его.

– Чё вылупились, как рэпер на микрофон в стразах?

Страх, который всё время держался сзади, тихо кашлянул и шагнул вперёд.

– Извините… господин.

Злодар подпрыгнул, будто ему в жопу шилом ткнули, схватился за сердце.

– Ёбаный насрал!

– Как же ты меня сейчас напугал, сука!

– Ох ты, дружище!

– Я б тебе сейчас ладошкой по башке медленно провёл, чтоб погладить, блять!

– Фух… Чё хотел, маленький мой засранец?

Страх, не моргнув глазом, показал на пейджер.

– Я искренне не понимаю, как вы читаете этот код.

Злодар расплылся в улыбке, будто объясняет пятилетке, почему небо синее.

– Бежит, а не человек.

– Плывёт, а не рыба.

– Понял, что это?

Страх кивнул медленно.

– Корабль.

Злодар радостно хлопнул в ладоши, звук получился как выстрел.

– Во!

Теперь и ты знаешь, куда идти, а говорил не понимаю.

– Порт ждёт, ребятки. Шевелите копытами! Якорь мне в бухту!

Они дошли до старого фонтана у выхода из парка: чаша с облупившейся бирюзовой краской, в центре потрёпанный Нептун с отбитым трезубцем. Вода текла тоненькой струйкой, пахло хлоркой и мокрыми монетками.

Злодар зажал нос двумя пальцами, подмигнул всей компании и прыгнул в фонтан вниз головой. Вода сомкнулась над ним без единого всплеска, будто он растворился.

Один за другим прыгнули остальные.

Чревоугодие плюхнулся, как мешок с картошкой, поднял тучу брызг.

Похоть – грациозно, будто в бассейн пятизвёздочного отеля.

Уныние – с тяжёлым вздохом, как в могилу.

Страх – без звука, будто его и не было.

Гордыня остался последним.

Он долго смотрел на мутную воду, потом брезгливо потрогал её носком ботинка, скривился, оглянулся: никого из людей вокруг не обращал внимания, как всегда.

Пожал плечами и всё-таки шагнул.

Вода сомкнулась.

Фонтан остался спокойно журчать, будто ничего и не было.

Только на дне, среди ржавых копеек, на миг вспыхнула золотая монетка и погасла.

Крейсер «Адмирал Нахимов» шёл в Балтийском море, но не в том, которое помнят люди. Здесь вода была цвета расплавленной стали, небо висело низко, как свинцовая крышка, а горизонт дрожал, будто кто-то дёргал за край мира. Палуба пахла мазутом, ржавчиной и чем-то сладковато-мертвенным. Внизу, в трюмах, глухо стонали машины, будто корабль был живым и умирал одновременно.

Они шли по узкому коридору рубки, не касаясь ногами стального пола: сквозь переборки, сквозь людей, сквозь саму реальность. Матросы в бушлатах проходили сквозь них, не чувствуя. Где-то играло радио: «…и пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам…» – и голос звучал, как будто из-под воды.

Грехи дошли до центрального поста. Дверь с надписью «Капитанская рубка» была приоткрыта. За столом сидел капитан – лет шестидесяти, седой, с лицом, будто вырезанным из старого дерева. Перед ним лежал лист бумаги, ручка в руке дрожала. Он писал медленно, будто каждое слово весило тонну.

Гордыня шагнул вперёд, оглядел капитана, как эксперт антиквариат.

– Да, всё вижу. Чисто моя работа. Он себя недооценивает. Я сейчас вдохну в него гордость за службу, за корабль, за жизнь, и всё, отбой тревоги.

Злодар медленно повернулся к нему, ухмылка кривая.

– Чем громче кричишь я всё понял, тем интереснее жизнь потом покажет, кто тут папа.

Чревоугодие почесал затылок.

– Смешно… будто сама жизнь ждёт, когда ты скажешь «разобрался», чтобы дать тебе по башке новым уроком.

Похоть фыркнула, толкнула его локтем.

– Он не про капитана, толстый. Он про Гордыню.

Злодар обвёл взглядом рубку: старые приборы, мигающие лампочки, курс на автопилоте – прямо на рифы Бедыга, скалы-убийцы, о которых ходят легенды. На столе – начатая записка:

«Я больше не могу. Всё, что я делал, было ошибкой. Прощайте».

Злодар тихо выдохнул.

– Вы видите?

Никто не кивнул. Все знали: когда Злодар становится вот таким – тихим, без шуток, – лучше молчать. Похоть вспомнила, как однажды пошутила на задании: он на двадцать лет заточил её в монастырь староверов, где даже стены были мужененавистницами. Она до сих пор вздрагивала, вспоминая тишину тех келий.

Страх стоял в углу, дрожал мелко, но молчал. Он чувствовал: здесь что-то не так, но не мог объяснить. Просто кожей.

Злодар подошёл к капитану вплотную, обнял Похоть за талию, притянул к себе так, что она ойкнула. Глянул ей в глаза.

– Скажи, красавица, что ты знаешь о душе?

Похоть открыла рот, уже готовая выдать что-то пошловатое, но он мягко вставил ей в рот большой палец, улыбнулся почти нежно.

– Тс-с-с. Тише. Я сам расскажу.

Убрал палец. Похоть невольно рассмеялась – нервно, но искренне.

Он повернулся к остальным, голос стал низким, настойчивым, будто он не шутил, а вколачивал гвозди.

– Есть Ба – душа живая, что рождается с человеком и умирает с ним.

– Есть Ка – вечная искра, которую Вселенная даёт на время.

– А если тело – Ла, храм…

Он круговым движением руки показал на капитана.

– …то вот эта наша Кабала не имеет Ка.

Тишина повисла тяжёлая, как якорь.

Уныние шагнул вперёд, коснулся плеча капитана – рука прошла насквозь. Отступил, тихо, почти шёпотом:

– Не верю… но как?

Злодар посмотрел на записку, на курс корабля, на дрожащую ручку в руке капитана.

– А вот так.

– Он никогда не верил, что в нём есть что-то вечное.

– Считал себя пустым местом.

– И теперь хочет доказать это всему миру, утопив и себя, и три сотни человек вместе с собой.

– Без Ка человек – просто оболочка.

– А оболочка без искры идёт ко дну.

– И тянет всех за собой.

Он вздохнул, впервые за день без улыбки.

– Вот и приехали, ребятки.

– Спасти надо не его.

– Спасти надо. Ка, которое он потерял.

Капитан сидел неподвижно, ручка замерла над бумагой. Записка была почти готова: «Мои ошибки слишком велики. Я не достоин командовать. Пусть море заберёт нас всех». Корабль нёсся вперёд, нос разрезал воду, как нож – масло, но впереди, за туманной завесой, ждали рифы Бедыга: зубастые скалы, что разрывали корпуса, как картон. Три сотни душ на борту – матросы, офицеры, техники – спали, ели, работали, не зная, что капитан уже решил за них.

Злодар стоял в рубке, скрестив руки, и смотрел на него, как на старую головоломку, которую вот-вот расколешь. Команда грехов замерла вокруг: Гордыня – с гордо поднятой головой, Похоть – нервно облизывая губы, Чревоугодие – переминаясь с ноги на ногу, Уныние – в тени, Страх – дрожа мелко, как осиновый лист.

– Ладно, – сказал Злодар тихо. – Попробуем по-вашему. Гордыня, ты первый. Вдохни в него уверенность. Пусть поймёт, что он – король морей, адмирал, герой. Без недооценки.

Гордыня кивнул, шагнул вперёд. Его фигура засветилась мягким золотым сиянием – он наклонился к капитану, шепнул что-то неслышное, и воздух вокруг капитана задрожал. Мужчина на миг поднял голову, глаза заблестели. Он схватил ручку, зачеркнул последнюю строку записки, написал: «Я – капитан. Я справлюсь». Но потом моргнул, покачал головой, и рука снова потянулась к бумаге. Сияние угасло. Гордыня отступил, краснея.

– Не сработало. Он слишком сломлен. Моя гордость отскакивает от него, как горох от стены.

Злодар хмыкнул, но без обычного смеха.

– Похоть, твоя очередь. Разожги в нём желание жить. Пусть подумает о бабах на берегу, о тёплой постели, о том, что ждёт после рейса.

Похоть улыбнулась хищно, подошла ближе, её формы стали ярче, воздух наполнился лёгким ароматом мускуса и жасмина. Она коснулась капитана – невидимая, но её энергия проникла: воспоминания о молодых любовницах в портовых тавернах, о страстных ночах под звёздами. Капитан вздрогнул, щёки порозовели, он отложил ручку, встал, подошёл к иллюминатору. «Зачем кончать так рано? Ещё столько впереди…» – пробормотал он вместе со словами Похоти. Но потом вздохнул, вернулся к столу, дописал: «Никто не ждёт. Всё пусто». Похоть отступила, фыркнула.

– Он даже не возбудился. Как будто внутри мёртвый.

Страх попробовал следующим: наслал видения ужаса – рифы, крики тонущих, вода, заливающая рубку. Капитан должен был испугаться смерти, схватиться за штурвал, изменить курс. Но мужчина только усмехнулся горько: «Да, именно этого и заслуживаю». Видения рассеялись, как дым.

Уныние предложил свою унылость: «Пусть почувствует, что жизнь – сплошная скука, но смерть – ещё хуже. Заставлю его тосковать по рутине». Он приблизился, и капитан на миг зевнул, потёр глаза. «Может, передумать…» Но нет – рука снова потянулась к записке.

Чревоугодие просто стоял, жуя невидимый кусок, и молчал. Злодар обвёл их взглядом – усталым, но решительным.

– Всё, ребятки. Хватит экспериментов. У нас только один вариант. Я займу место Ка. Стану его душой. Остановлю гибель сотен людей.

Тишина повисла тяжёлая, как якорь на цепи. Никто не спорил – все знали, что это значит. Чревоугодие шагнул вперёд первым, обнял Злодара огромными лапами, прижал к себе, как ребёнка.

– Я понимаю, хозяин. Но не надо. Пожалуйста.

Злодар похлопал его по спине, отстранился мягко.

– Надо, мой мальчик. Надо.

Уныние вышел из тени, голос его был ровным, но в глазах мелькнуло что-то новое – решимость.

– Мне и так нечего терять. Давай я пожертвую собой. Я пустота. Я подойду.

Злодар посмотрел на него с неожиданным уважением – без шуток, без подколов.

– Нет, брат. Вы все – элементары. У вас не хватит плотности, чтобы занять место души. Вы – тени, эхо. Только я могу. Я – тот, кто связывает. А вы… теперь запомните меня. Таким, какой есть.

Он не дал им проститься. Не было времени на слёзы или объятия. Злодар шагнул вперёд, растворился в воздухе – и вошёл в капитана, как нож в масло. Тело мужчины дрогнуло, глаза на миг вспыхнули странным светом – не своим, злодарским, с искрой юмора и безумия.

Капитан встал резко, подошёл к пульту. Рука легла на рычаг, вырубила полный ход. Двигатели взревели, но уже по-другому. Он схватил микрофон, голос его звучал твёрдо, без тени сомнения:

– Машина, полный назад! Курс на шестьдесят два градуса! Уходим от рифов! Живо!

Команда грехов стояла в рубке, смотрела на него. Ждали – может, Злодар выглянет, подмигнёт, скажет: «Шучу, ребят». Чревоугодие сжал кулаки, Похоть закусила губу, Гордыня опустил голову. Но капитан не смотрел на них. Он взял записку со стола, достал зажигалку, стальная «ZIPPO» с потёртым изображением черепа – чиркнул, поднёс пламя. Бумага вспыхнула, сгорела в пепел, который он стряхнул в пепельницу.

Потом капитан повернулся и ушёл из рубки – прямо сквозь них, не заметив. Корабль начал разворачиваться, рифы отступали за кормой. А грехи остались стоять – одни, в тишине, где эхом отдавался гул машин и плеск волн.

Рубка опустела – капитан ушёл, хлопнув дверью, и эхо его шагов смешалось с гулом двигателей, которые теперь ревели в обратном направлении, уводя крейсер от рифов. Грехи стояли в тишине, как забытые статуи в музее после закрытия. Воздух был тяжёлым, пропитанным солью и машинным маслом, и впервые за века они почувствовали себя… потерянными. Без Злодара, без его шуток, подколов, без той нити, что держала их вместе, как бусины на верёвке. Мир вокруг казался слишком реальным, слишком острым, и они – тени – вдруг начали отбрасывать тени сами.

Гордыня выпрямился первым, поправил невидимый воротник, голос его зазвенел, как медная труба в пустом зале.

– Ладно, слушайте сюда, все. Без него мы не развалимся. Я возьму командование. Мы вернёмся в офис, найдём способ вытащить его из этого… тела. Он – господин пяти грехов, но без нас он никто. Я организую план: сначала Страх нагонит ужас на экипаж, чтобы капитан запаниковал и выпустил душу; потом Похоть разожжёт в нём желание жить своей жизнью, а не чужой. Уныние, ты будешь…

– Командование? – перебила Похоть, глаза её вспыхнули, как угли в костре. Она шагнула ближе, бёдра качнулись, но в движении была не соблазн, а ярость. – Ты? Ты даже не знаешь, как кофе себе сварить без приказа! Злодар был нашим, а ты – новенький, душнило в костюмчике. Мы не твои подчинённые!

Гордыня вспыхнул, щёки покраснели.

– Без меня вы бы даже не поняли, что делать! Я – Гордыня, я вижу, как всё должно быть! Слушайте меня, или…

Чревоугодие, который до этого стоял молча, вдруг задрожал – не от страха, а от чего-то глубокого, как землетрясение внутри. Его огромные руки сжались в кулаки, глаза налились кровью. Без Злодара, без его «ути-пути, мой мальчик», он чувствовал пустоту – настоящую, жгучую, как голод после поста. И вот она прорвалась.

– Нет… без хозяина… – пробормотал он басом, который эхом отразился от переборок. – Без него… всё кончено…

Он развернулся к двери, где как раз вошёл молодой матрос – парень лет двадцати, с подносом кофе в руках, ничего не подозревающий. Чревоугодие ринулся на него, как медведь на добычу. Матрос даже не успел вскрикнуть: огромные лапы схватили его за плечи, вдавили в стену. Плоть поддалась, как тесто под пальцами. Чревоугодие рычал, зубы – огромные, нечеловеческие – вонзились в шею. Кровь брызнула на пол, на приборы, матрос захрипел, дёрнулся. Грех не просто кусал – он рвал, выдирал куски мяса, жрал их на месте, с чавканьем, как будто это могло заполнить дыру внутри. Кости хрустнули, матрос осел на пол, а Чревоугодие продолжал – лицо в крови, глаза безумные, слёзы текли по щекам.

– Он был моим… моим любимым… – ревел он между укусами. – Без него… жрать… жрать всё!

Похоть бросилась к нему, вцепилась в огромную спину, пытаясь оттащить – её ногти впились в мясницкий халат, она тянула изо всех сил, но тело её, обычно такое соблазнительное, теперь было просто отчаянным.

– Стой, толстый! Стой, блядь! Я тоже его люблю, обожаю! Он – мой главный извращенец в жизни, мой папочка, который меня в монастырь запер и заставил скучать по хуям! Без него мы все – дерьмо! Но не жри людей, идиот, это не поможет!

Чревоугодие рыкнул, отмахнулся – Похоть отлетела к стене, ударилась, но вскочила, глаза дикие, волосы растрепались. Она снова кинулась, вцепилась в его руку, пытаясь оторвать от окровавленного тела матроса.

– Он бы не хотел! Он бы сказал: «Мой мальчик, ути-пути, покакал и успокойся!» Не сходи с ума!

Страх съёжился в углу, дрожь его перешла в конвульсии – он не вмешивался, но воздух вокруг него сгустился, как туман, и рубка вдруг наполнилась эхом криков, которых не было: призрачные вопли тонущих, хруст ломающихся костей. Это только раззадорило Чревоугодие – он зарычал громче, вгрызся в плечо матроса, вырвал кусок с мясом и костями.

Уныние стоял поодаль, глаза пустые, как океанская бездна. Без Злодара мир казался ещё серее, ещё бессмысленнее. Он повернулся к иллюминатору, посмотрел на волны, что бились о борт.

– Без него… ничего. – Голос его был шёпотом, но в нём сквозила решимость. – Я спрыгну. Лягу на дно, вечность там… без него. Никто не заметит.

Гордыня схватил его за плечо, встряхнул.

– Стой, идиот! Никто никуда не прыгает! Я сказал, мы возвращаемся в офис! Я организую! Я…

Уныние медленно повернулся, взгляд его был таким тяжёлым, что Гордыня осёкся. Уныние просто оттолкнул его руку и пошёл к двери – медленно, как приговорённый к казни. Похоть, всё ещё борющаяся с Чревоугодием, крикнула:

– Уныние, не смей! Мы без тебя вообще развалимся! Злодар вернётся, он всегда возвращается, помнишь, как в Новосибирске с тем заводом?

Но Уныние не слушал. Он вышел на палубу – ветер хлестал по лицу, волны ревели внизу. Он подошёл к борту, перекинул ногу…

Чревоугодие, наконец, оторвался от тела матроса – окровавленный, с кусками плоти в зубах. Он увидел Уныние, рыкнул и ринулся следом, Похоть – за ним, Гордыня – за ними, Страх – в хвосте, сея панику среди экипажа, который вдруг начал замечать что-то неладное: крики, кровь в рубке, тени, что мелькают в воздухе.

Палуба превратилась в хаос: грехи носились, как ураган в бутылке. Чревоугодие схватил ещё одного матроса, рвал его на части, жрал, рыдая; Похоть пыталась его остановить, но сама начала срывать одежду с третьего, в исступлении; Гордыня орал приказы, которые никто не слушал; Страх наслал видения – экипаж в панике метался, кто-то прыгал за борт; Уныние стоял на краю, ветер трепал его одежду.

Без Злодара они были не командой – они были бурей, неконтролируемой, рвущей всё на пути. Корабль качнулся, рифы остались позади, но хаос только начинался.

Палуба превратилась в ад: кровь, крики, рёв ветра, матросы метались, кто-то падал на колени, кто-то прыгал за борт. Чревоугодие рычал, вгрызаясь в очередное тело, Похоть визжала, царапая лица, Уныние уже перекинул вторую ногу через леер, Гордыня орал до хрипоты, Страх сеял кошмары, от которых люди бились головами о переборки.

И вдруг – голос.

Не громкий, но такой, что перекрыл всё: рев машин, вой ветра, крики, хруст костей.

– Отставить!

Один-единственный раз.

И всё замерло.

Матросы застыли на полушаге.

Чревоугодие поднял окровавленную морду.

Похоть отпустила чью-то шею.

Уныние застыл на леере, одна нога в воздухе.

Даже ветер, казалось, притих.

Посреди этого хаоса стоял капитан – тот самый, в которого вошёл Злодар.

Трубка в зубах, глаза спокойные, как штиль после шторма.

Он прикурил от старой зажигалки, выпустил дым в небо и выждал паузу, будто дирижёр перед финальным аккордом.

– Так!

Смрадная каракатица мне в пятку!

Всем за работу, черти!

Кто не знает, что делать – спрашивает у старших!

Матросы, будто их выключили и включили заново, бросились по местам: кто к штурвалу, кто к машинам, кто к леерам. Паника исчезла, как будто её и не было. Даже кровь на палубе начала исчезать, будто кто-то стирал её невидимой тряпкой.

Грехи стояли, разинув рты.

Чревоугодие вытер кровь с подбородка рукавом, как ребёнок после каши.

Похоть поправила волосы.

Уныние медленно спустил ногу обратно на палубу.

Гордыня открыл рот, закрыл, снова открыл – и ничего не сказал.

Капитан прошёл мимо них, не глядя, будто они были просто частью корабельного инвентаря.

На ходу щёлкнул пальцами – в воздух взлетела знакомая золотая монетка.

Она упала на палубу, звякнула и закружилась юлой, не падая, уже минут пять.

Светилась мягко, как маяк.

Капитан удалился в рубку, затянулся трубкой, и только тогда грехи поняли:

это не конец.

Страх первым подошёл, присел на корточки, осторожно поднял монету.

Она была тёплая, как живая.

– Офис, – тихо сказал он.

Монета вспыхнула ярче.

Вокруг них открылся портал – прямо на мокрой палубе, среди луж крови и морской воды.

Сквозь него виднелся знакомый коридор с арками, сундуками и запахом кофе из автомата.

Похоть выдохнула, чуть не всхлипнула.

– Он не ушёл.

Он просто… переехал.

Чревоугодие шмыгнул носом, вытер слёзы рукавом, оставляя кровавые разводы.

– Домой, ребята… Домой.

Они шагнули в портал один за другим.

Последним – Уныние.

Перед тем как исчезнуть, он обернулся к морю, к кораблю, к капитану, который стоял на мостике и курил трубку, глядя в горизонт.

И впервые за всю вечность Уныние улыбнулся – едва заметно.

– Спасибо… господин.

Портал сомкнулся.

Крейсер пошёл дальше своим курсом.

А на палубе осталась только лужа крови, которая медленно стекала в шпигат, да лёгкий запах табака в воздухе.