Читать книгу Паук. Игра - - Страница 3

Оксана Витальевна Череданцева была найдена рано утром пятого января, когда соседка с третьего этажа, тётя Поля, спускалась за молоком.

Дело происходило в старом, солидном доме сталинской постройки на проспекте Ленина. Высокие потолки, дубовые перила – здесь жили люди с положением, или те, кому повезло с наследованием жилплощади. Подъезд был чистым, пахло воском и старой пылью. На широкой лестничной площадке между вторым и третьим этажами лежала женская фигура в ярко-синем пуховом пальто. Голова была запрокинута на нижнюю ступеньку. Лицо, некогда полное и румяное, было теперь землистым и одутловатым. Петля из крепкого капронового шнура врезалась в шею.

Капитан Майер прибыл одним из первых. Он осмотрел тело, не трогая его. Поза была нелепой, случайной – будто женщина оступилась и упала. Но петля говорила об обратном. Рядом валялась пустая сетка-авоська, из которой выкатилась банка сгущённого молока.

Его взгляд, уже отточенный поиском определённого паттерна, скользнул по стенам. И нашёл.

На стене, покрытой толстым слоем добротной краски, на уровне глаз, если бы жертва стояла, был нарисован символ. Концентрические круги, пересечённые линиями. Паутина. На сей раз линии были более уверенными, чёткими. Материал – всё та же тёмная, подсохшая кровь.

«Второй», – мысленно поправил себя Майер, не забывая о Тереховой. Вслух он сказал своему помощнику, молодому лейтенанту Семёнову, лишь одно слово:

– Он.

– Кто, товарищ капитан? – переспросил Семёнов, непонимающе глядя на символ.

Майер не ответил. Вещи Череданцевой лежали не в сумочке, а прямо на ступенях, будто выпали из кармана пальто или были разложены намеренно. Простой кожаный кошелёк, мелочь, ключ на резинке, пропуск работницы хлебозавода №4. Ничего не пропало.

Семёнов осторожно кашлянул.

– Полковник Коршунов уже звонил. Интересуется, почему мы на месте, если это явно удушение в подъезде с целью ограбления.

Майер ничего не ответил. Он смотрел на пропуск. Оксана Витальевна Череданцева. Пекарь-кондитер. Работала в ночную смену. Возвращалась домой на рассвете. Идеальная жертва для того, кто караулил в тёмном, но респектабельном подъезде.

Но грабитель не стал бы рисовать на стене. Грабитель не стал бы аккуратно раскладывать мелочь по ступенькам. Это был ритуал. Протокол.

На следующий день в городе, несмотря на все усилия начальства, поползли слухи. Они распространялись в очередях за хлебом, в женских курилках на заводах, в переполненных трамваях. Шёпотом передавали друг другу: «Слышала про ту, в парке?», «А теперь вот в доме на Ленина… в хорошем доме. Говорят, он везде рисует паутину. Кровью».

Паники пока не было. Была тягучая, липкая тревога, тем более сильная от контраста с праздничными огнями, ещё не снятыми с улиц. Женщины стали просить мужчин или соседей провожать их в тёмное время. Милицейские патрули участились, но стали формальными.

Майер, вернувшись в кабинет, снял трубку телефона. Он набрал номер из памяти.

– Евгения Аркадьевна? – сказал он, когда на том конце взяли трубку. – Вам нужно посмотреть новый рисунок. Он стал увереннее. И сменил локацию. Не парк, а дом. Солидный дом.

Затем он положил трубку и открыл карту города. Он отметил булавками две точки: парк «Прибрежный» и дом на проспекте Ленина. Разные миры. Разный социальный срез жертв: инженер-гидрогеолог и работница хлебозавода. Их объединял лишь пол, метод и этот навязчивый, нарциссический росчерк.

Он знал, что сейчас в кабинет к Коршунову войдут с «обнадёживающими» новостями, чтобы похоронить дело под грифом «бытовуха».

Майер откинулся на стуле. В тишине кабинета он видел чёткий образ: аккуратные вещи на ступенях, неестественная поза, и над всем этим – навязчивый, повторяющийся знак на добротной стене.

Это была уже не случайность. Это был почерк.

И преступник, судя по всему, только расписывался.