Читать книгу Суженая из королевской оранжереи - Группа авторов - Страница 5

После ухода Гидеона оранжерея погрузилась в гулкую, звенящую тишину, которую не могли заполнить ни потрескивание нагревающихся стёкол, ни далёкий гул дворцовой жизни. Его слова «молодец» висели в воздухе, как одинокая снежинка, не знающая, куда упасть. Они были тёплыми. И от этого – подозрительными.

Я пыталась вернуться к работе, к своим спискам и ритуалам, но пальцы не слушались, а мысли путались. Каждый шорох заставлял вздрагивать – ждала ли я нового саботажа или нового визита? И что было страшнее?

К полудню я решила, что сойду с ума, если не выйду из этого стеклянного колпака хоть на час. Нужен был свежий воздух, настоящий, колючий, не пропущенный через фильтры дворцовых стен. И материалы для новых защитных барьеров – то, что не доверю дворцовым службам. Я натянула плащ, плотно завязала капюшон и, стараясь быть незаметной, выскользнула в сторону служебных ворот, ведущих не на парадный двор, а в запутанный лабиринт хозяйственных построек и дальше – к Зелёному рынку, где торговали всем, от корма для лошадей до редких магических компонентов.

Ветер встретил меня яростным шквалом, забивая снегом в лицо и пытаясь сорвать капюшон. Я наклонила голову и зашагала, увязая в свежевыпавшем, неутоптанном снегу. Воздух пах дымом из сотен труб, ледяной рекой и… свободой. Грубой, неудобной, но своей.

Рынок кишел жизнью, вопиюще контрастирующей с мёртвой тишиной оранжереи. Крики торговцев, рёв скота, звон монет, пряные запахи специй и глинтвейна. Я затерялась в толпе, чувствуя странное облегчение от того, что я здесь никто. Просто девушка в поношенном плаще с корзинкой.

Я торговалась за мешок древесной золы особой породы дуба, выискивала кристаллы кварца для анкеровки защитных кругов, придирчиво нюхала пакеты с высушенными корнями мандрагоры – нужна была не лютая, кричащая сила, а тихая, стойкая. Пока я считала медяки в кошельке, до меня донеслись обрывки разговора двух мужчин у соседней палатки со сбруей.

– …ну и вломили же ему сегодня на плацу, – хрипло смеялся один, поправляя шапку. – Сам видел. Его высочество в грязь лицом не ударил, но и лёгкой прогулки не получил.

– С кем? С кем спарринговал? – оживился второй.

– Да с этими щенками, своими же выпускниками Нерейд вызвал. Говорят, после вчерашней истории с той северянкой в оранжереи зол ходит. Ищет, кому бы ребра посчитать.

У меня похолодели пальцы, сжимавшие монеты.

– Какая история? – не удержался второй мужчина.

– А чёрт его знает. Шепчутся только. Будто бы девку там обидели, пакостник какой-то растения портил. Принц вчера туда наведался, а сегодня на плацу – как демон. Лорда Эрвина сына, того, что по магии земли, так отделал, что тот хромает. Будто с ним и был разговор.

Я отшатнулась от прилавка, будто обожжённая. Сердце заколотилось где-то в горле. Он… он что, мстил за меня? Избивал людей на основании подозрений? Это же чудовищно! Это не помощь, это тирания!

Я, не помня себя, бросилась прочь с рынка, почти бегом, не обращая внимания на косые взгляды. Мне нужно было увидеть его. Спросить. Прекратить это безумие.

Дворец встретил меня все тем же холодным безразличием. Часовые у ворот пропустили мой пропуск, даже не взглянув в лицо. Я летела по коридорам, срываясь в неизвестном направлении, пока не наткнулась на молодого пажа, тащившего поднос с пустыми кружками.

– Плац! Где тренировочный плац?! – выдохнула я, хватая его за рукав.

Тот испуганно тыкнул пальцем в сторону массивной дубовой двери в конце галереи. – Т-там, сударыня, но сейчас…

Я уже не слушала. Я распахнула дверь.

Шквал звуков, запахов и энергии ударил мне в лицо. Пространство под высокими сводами было огромным. В воздухе висела взвесь из пыли, пара и магии. Где-то звенели мечи, где-то глухо ударяли посохи о щиты, где-то раздавались сдавленные крики и короткие команды. И в центре этого ада, на главном песчаном кругу, был он.

Гидеон. Без полушубка, в простых штанах и туго облегающей тело светлой рубашке, промокшей насквозь и прилипшей к рельефу мышц спины и плеч. Он сражался с двумя противниками одновременно. Не на мечах. На кулаках. Его движения были не фехтовальными па, а чем-то более древним, жестоким и эффективным. Блок, жёсткий удар корпусом, короткий апперкот. Один из противников, молодой дворянин с испуганным лицом, отлетел, хватаясь за бок. Второй попытался атаковать сзади. Гидеон, будто у него были глаза на затылке, резко развернулся, поймал его руку, провернул и, не применяя явной магии, просто силой бросил на песок. Тот рухнул с глухим стоном.

Всё это заняло секунды. Гидеон стоял, тяжело дыша, пар клубился от него в холодном воздухе плаца. Его волосы были мокрыми, лицо разгорячённым, а в тёмных глазах горел тот самый холодный, нечеловеческий огонь, который я видела, когда он говорил о наказании. Он был прекрасен. И ужасен. Как буря.

Он поднял взгляд и увидел меня в дверях.

Наше взгляды встретились через весь шумный зал. В его глазах что-то дрогнуло – удивление, затем что-то вроде досады. Он что-то крикнул одному из своих людей, кивнул в мою сторону и направился ко мне, на ходу натягивая сброшенный на барьер плащ.

Я стояла, вжавшись в косяк, не в силах пошевелиться. Теперь, вблизи, я видела всё: капли пота, стекающие по виску в линию щетины, ссадину на скуле, мощную линию шеи, уходящую под мокрую ткань рубахи. От него исходило жаркое сияние только что потраченной силы, и запах – соли, кожи, мужского пота и железа – был настолько ошеломляющим, что перехватило дыхание.

– Что случилось? – спросил он, останавливаясь в шаге. Его голос был низким, хриплым от напряжения. – В оранжереи что-то не так?

– Нет… то есть да, но не это… – я запуталась, глядя в его тёмные, всё ещё полные боевой ярости глаза. – Я была на рынке. Слышала разговоры. Вы… вы избили сына лорда Эрвина?

Его лицо окаменело. Вся теплота, весь пар, казалось, испарились, оставив только гранит.

– Это не твоё дело, Снегобуйная.

– Это моё дело, если это делается под предлогом защиты меня! – вырвалось у меня, и голос задрожал от нахлынувших эмоций. – Вы не можете калечить людей из-за слухов! Это… это беззаконие!

Он шагнул вперёд, и я инстинктивно отпрянула, наткнувшись спиной на холодную стену. Он не прикоснулся ко мне, но наклонился так, что его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Я могла видеть каждую чёрную ресницу, каждый след усталости под глазами.

– Беззаконие, – повторил он тихо, и в его голосе зазвучала опасная, ледяная усмешка. – Ты думаешь, здесь, за этими стенами, правда ищется в книгах и устанавливается судьями? Здесь правда – это сила. А справедливость – это демонстрация того, что даже тень угрозы тем, кто под моей защитой, будет уничтожена. Жестоко и публично. Чтобы другим неповадно было.

– Я не просила вашей защиты! – прошептала я, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Не от страха. От чего-то другого. От близости этой сырой, необузданной силы.

– Но ты её получила, – отрезал он. Его взгляд упал на мои губы, потом снова поднялся на глаза. – Нравится тебе это или нет. И пока ты в моих стенах и работаешь на корону, это будет так. Я не терплю пакостей у себя под носом. И не потерплю, если их цель – ты.

Его слова должны были возмутить. Но они… обволакивали. Грубо, властно, но создавали призрачное, несомненное чувство безопасности. Как будто за моей спиной встала гора, готовая смести любого.

– А если вы ошиблись? Если этот человек не виноват?

– Тогда он получит золото и извинения. А виновный, когда найдётся, – получит вдесятеро больше, – ответил Гидеон без тени сомнения. Он выпрямился, и напряжение между нами ослабло, сменившись просто физической близостью двух тел в узком проходе у двери. – Тебя это шокирует. Простые, грубые решения. Но это единственный язык, который понимают крысы, прячущиеся в стенах. Теперь, если всё в порядке в оранжереи, у меня ещё есть дела.

Он повернулся, чтобы уйти, но я, движимая внезапным порывом, протянула руку и схватила его за предплечье. Мускулы под моими пальцами были твёрдыми, как сталь, и обжигающе горячими. Он замер, медленно обернувшись. Его взгляд упал на мою руку, затем на моё лицо.

– Не делайте так больше, – сказала я, глядя ему прямо в глаза, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. – Пожалуйста. Я не хочу, чтобы из-за меня…

Я не договорила. Он смотрел на меня, и в его тёмных глазах буря постепенно угасала, сменяясь сложным, непрочитанным выражением.

– Ты хочешь справедливости по учебникам, – произнёс он наконец. – Хорошо. Но мои методы останутся моими методами. А твоя задача – следить за своими растениями. И за собой. На рынок в одиночку больше не ходи. Возьмёшь кого-то из гвардии или сообщишь мне.

Это был приказ. Но прозвучал он уже не так резко.

– Я не ребёнок, – пробормотала я, отпуская его руку.

– Нет, – согласился он неожиданно. Его взгляд скользнул по моей фигуре, и в нём снова мелькнуло то самое оценивающее, тёплое выражение, что было в оранжерее. – Совсем не ребёнок. В этом-то и проблема.

И он ушёл, растворившись в полумраке плаца, оставив меня стоять у двери с трясущимися коленями, с запахом его кожи на пальцах и с кашей в голове.

Возвращаясь в оранжерею, я не чувствовала холода. Внутри всё горело. Ярость на его высокомерие смешивалась с трепетом от его силы и с мучительным, стыдным теплом, которое разлилось по жилам после его последних слов и того взгляда.

В оранжереи я сбросила плащ и, не раздумывая, подошла к баку с поливной водой. Зачерпнула пригоршню ледяной воды и плеснула себе в лицо. Капли потекли по шее под одежду. Нужно было остыть. Взять себя в руки.

Я подошла к столу. Рядом с моими свитками лежал небольшой свёрток в грубой бумаге. Я не оставляла его здесь. Осторожно развернула.

Внутри лежали несколько кристаллов дымчатого кварца – идеальных для анкеровки защиты, именно тех, что я искала на рынке. И небольшой, изящный флакон из тёмного стекла с серебряной пробкой. Я открыла его – внутри была густая, почти чёрная мазь с запахом полыни, мяты и чего-то минерального. Мазь от ушибов и растяжений. Дорогая, эффективная. Та, что используют военные маги.

Ни записки, ни объяснений. Только эти две вещи, положенные с безмолвной, подавляющей заботой, которая не спрашивала разрешения.

Я сжала флакон в руке, чувствуя, как гладкое стекло впивается в ладонь. Он следил за мной. Или приставил кого-то. Он знал, что я ходила на рынок, знал, что искала. И он… позаботился.

Это было невыносимо. Это вторжение в мою самостоятельность, мою волю. И в то же время… это было первое за долгое время проявление заботы, которое не требовало ничего взамен. Кроме, возможно, покорности.

Я поставила флакон на стол. Потом взяла его снова. Не применять же её было глупо. На рынке я действительно подвернула ногу, поскользнувшись.

Сидя на своей походной койке, втирая ароматную, согревающую мазь в щиколотку, я смотрела на кристаллы кварца, лежащие на столе. Они переливались в свете магических ламп, как замёрзшие звёзды.

Он был бурным океаном, в котором тонули все правила. Он ломал, владел, навязывал. И где-то в глубине, под слоями льда и гнева, в нём пряталось это… внимание. Опасное, как пропасть, и манящее, как огонь в стужу.

Я погасила лампу и легла в темноту, слушая, как завывает ветер снаружи и тихо потрескивают нагретые стёкла. Сегодня я боялась не саботажника. Я боялась его. И, что было хуже, я начинала бояться той части себя, которой его дикая, грубая забота почему-то не казалась ужасной.