Читать книгу Невеста по контракту - Группа авторов - Страница 7

– Сегодня вас ждут гости, – сказала Нур утром, аккуратно раскладывая на кровати два платья на выбор. – Точнее, вы станете гостьей. Приедут женщины из семьи.

Маша смотрела на платья словно на варианты маски.

Одно – светло‑бежевое, почти сливающееся со стенами. Второе – насыщенного изумрудного цвета, скромное по фасону, но слишком заметное по оттенку.

– Какое «правильное»? – спросила она.

Нур задумалась на секунду.

– Бежевое – безопасно, – честно сказала она. – Зелёное… красиво. Но вас лучше запомнят.

– А мне лучше? – уточнила Маша.

– Это зависит, – ответила Нур уклончиво. – С кем вы хотите, чтобы вас запомнили.

После вчерашнего визита в консульство слово «запомнили» приобрело новый вес.

Маша выбрала бежевое.

До обеда дом был необычно шумным.

По двору проезжали машины, кто‑то давал распоряжения на арабском, хлопали двери. В гостиной меняли блюда на столе, переставляли вазы, проверяли посуду.

Маша чувствовала себя декорацией, которую готовят к постановке. Её попросили пока оставаться наверху.

– Мы позовём вас, когда все соберутся, – сказала Нур. – Так положено. Сначала – семья, потом – вы.

Слово «сначала» прозвучало как напоминание: в этой иерархии она – не центр, а приложение.

Она ходила по спальне, пыталась читать новости в телефоне, но взгляд всё время возвращался к записке, спрятанной в блокноте.

«Если сможешь – уйди до первого семейного ужина».

Уже не смогла. Значит, остаётся только пройти через него максимально открытыми глазами.

Когда Нур пришла за ней, Маша впервые за эти дни ощутила что‑то вроде настоящего волнения. Не страх – именно тот тонкий, знакомый по судебным заседаниям мандраж: когда вроде бы всё подготовлено, но человеческий фактор никто не отменял.

– Готовы? – спросила Нур.

– Насколько это вообще возможно, – ответила Маша.

Они спустились вниз.

Гул голосов стал различим ещё на лестнице – женский смех, чьи‑то вкрадчивые интонации, короткие фразы на арабском.

Гостиная теперь была иной.

На диванах – женщины разных возрастов, от совсем молодых до пожилых. На одних – абайи и платки, на других – европейские платья, но очень закрытые. Все ухоженные, с аккуратным макияжем и тем самым особым взглядом тех, кто привык жить внутри системы, а не снаружи.

Шейха пока не было видно.

– Это она? – тихо, но вполне различимо спросила кто‑то по‑русски с характерным акцентом.

– Да, – ответил другой голос. – Невеста.

Маша почувствовала на себе десятки глаз одновременно.

Нур подвела её к дивану, где сидела женщина среднего возраста с дорогими украшениями и спокойным, почти тяжёлым взглядом.

– Мария, – сказала Нур, – это Хана, старшая сестра Его Высочества.

Хана протянула руку – не для рукопожатия, а скорее как жест оценки. Маша слегка наклонилась, соблюдая дистанцию, и всё же коснулась её пальцев.

– Добро пожаловать, – сказала Хана на хорошем английском. – Мы рады видеть вас здесь.

– Спасибо, – ответила Маша на русском, затем повторила на английском. – Для меня это… новый опыт.

– Для всех это когда‑то был новый опыт, – заметила Хана. – Присаживайтесь.

Маша опустилась на край дивана.

Рядом, чуть в стороне, сидела молодая женщина в строгом чёрном платье, с открытым лицом и внимательным взглядом. Она молчала, но Маша чувствовала, что именно она разглядывает её не как наряд, а как досье.

– Это Лейла, – представила Хана. – Наша двоюродная сестра. Она занимается благотворительными проектами.

«И, возможно, чем‑то ещё», – мысленно добавила Маша.

Разговор поначалу был безобиден.

Её спрашивали о Москве, о погоде, о том, сложно ли привыкать к жаре. Кивали, когда она осторожно шутила про кондиционеры и московский снег. Несколько раз прозвучали фразы в стиле «наши страны так разные, но людям везде хочется одного и того же».

Шейх появился позже, почти незаметно, и устроился в кресле чуть поодаль – присутствующий, но не доминирующий. Время от времени он подключался к разговору, бросал короткие реплики, переводил какие‑то сказанные по‑арабски фразы на английский для Маши.

И всё было бы почти комфортно, если бы не одно «но».

В какой‑то момент, когда ей наливали чай, Маша заметила на запястье Лейлы тонкий серебристый браслет.

Браслет с маленьким подвесом в виде цветка.

Почти такой же формы, как та заколка, которую Нур накануне объявила «вещью уборщицы».

Маша поймала себя на том, что слишком пристально смотрит на руку Лейлы. Та заметила взгляд, слегка улыбнулась.

– Понравился? – спросила она. – Подарок.

– Красивый, – сказала Маша. – У меня когда‑то была похожая… вещь.

– Здесь многие любят такие, – сказала Лейла. – Они… популярны.

Слово «популярны» странно прозвучало рядом с браком по контракту и фамилией в папке консульства.

После чая разговор сменил тему.

Хана стала рассказывать о семейных мероприятиях, на которые Мария «возможно, будет приглашена»: благотворительные вечера, приёмы, закрытые ужины.

– Вы должны понимать, – говорила она, – что быть рядом с нашим братом – это не только личная история. Это всегда немного… публичность. Люди смотрят. И не всегда доброжелательно.

– В России тоже смотрят, – ответила Маша. – Просто другие люди.

– В России вы могли уйти и исчезнуть в толпе, – заметила Лейла. – Здесь толпа меньше. И она очень внимательно всё запоминает.

Фраза прозвучала почти дословной рифмой к словам Олега Викторовича: «мы всё запоминаем».

В какой‑то момент разговор свернул на тему «как тяжело женщинам в современном мире».

Хана говорила о традициях, Маша – о московских офисах и стеклянных потолках, кто‑то из младших женщин вставлял реплики про соцсети и давление идеального тела.

Всё это могло бы быть обычной «женской беседой» в любой стране.

Но под ней, как нижний слой, Маша ощущала ещё один разговор: о том, кто и как распределяет роли, кто решает, кто будет «женой по любви», а кто – «невестой по контракту», и кто в этой системе имеет право исчезать без следа.

После ужина, когда гости начали расходиться, Лейла подошла к Маше у выхода.

– Можно пару минут? – спросила она тихо. – Наедине.

Нур стояла неподалёку, но делала вид, что рассматривает композицию цветов.

– Конечно, – ответила Маша.

Они отошли к окну, откуда был виден внутренний двор: плитка, фонарь, тень пальмы.

– Здесь очень важно, – сказала Лейла без обиняков, – как вы будете смотреть на всё, что с вами происходит. Если вы будете пытаться сделать из этого сказку, вы быстро разочаруетесь. Если сразу будете видеть только тюрьму – не выдержите.

– А как надо? – спросила Маша. – Вы же, кажется, знаете.

Лейла чуть улыбнулась.

– Надо помнить, – ответила она, – что вы – человек, а не пункт в контракте. Даже если вокруг все делают вид, что наоборот.

Она секунду помолчала, потом добавила:

– До вас здесь уже была женщина из вашей страны. Она тоже думала, что сможет всё контролировать. У неё было много вопросов. Возможно, слишком много.

Маша почувствовала, как внутри всё сжалось.

– И что с ней? – спросила она.

Лейла посмотрела в окно.

– Официально – она «не подошла» и вернулась домой, – сказала она. – Неофициально… никто точно не знает. Или делает вид, что не знает.

– У неё была такая же… заколка? – осмелилась спросить Маша.

Лейла перевела взгляд на неё. На секунду в её глазах мелькнуло признание.

– У многих женщин бывают похожие вещи, – произнесла она вслух. – Но если вы находите чужие следы в своём доме – это значит, что вы теперь живёте не только своей историей.

Она шагнула назад.

– Берегите себя, Мария, – сказала Лейла уже чуть громче, так, чтобы это могло прозвучать как обычная вежливость. – И свои вопросы тоже берегите. Здесь за них тоже можно заплатить.

По дороге обратно в резиденцию Маша молчала.

Самир, видимо, счёл этот вечер удачным: он что‑то напевал себе под нос, что бывает с ним нечасто.

– Вам понравились женщины семьи? – спросил он, когда они уже подъезжали к воротам.

– Они производят впечатление, – сказала Маша. – Каждая по‑своему.

– Это сильные женщины, – с оттенком гордости сказал Самир. – Они умеют держать дом.

«И, возможно, двери в этом доме тоже», – подумала Маша.

Когда ворота закрылись за машиной, она вдруг очень ясно поняла: отныне каждое женское лицо вокруг неё – не просто участница чужой жизни. Это потенциальный свидетель, скрытый союзник… или тот, кто однажды скажет: «Она не подошла. Она вернулась домой».

Только вопрос – в какой именно дом.