Читать книгу Молчание ножа - Группа авторов - Страница 3

Я лихорадочно сверила в телефоне дозировку и название препарата. Все точно. Ввела два миллиграмма, как значилось в карте.

Тело пациента билось в судорогах, лицо сначала приобрело свинцовый оттенок, потом стало мертвенно бледным. В голове – хаос команд и обрывки собственных мыслей. Отчаянно пытаясь помочь, я поняла, что лишь мешаю, и отступила. Кто-то подал мешок Амбу, кто-то пристально следил за зрачками, кто-то требовал препараты из реанимационного набора.

Время, казалось, застыло. Наконец, команде удалось стабилизировать состояние: дыхание восстановили аппаратом ИВЛ, сердечный ритм пришел в норму, давление подняли медикаментозно. Пациента увезли в реанимацию. В палате остался густой запах отчаяния и монотонный пульс больничного монитора. Руки дрожали; как я, всегда уверенная в своих действиях, могла допустить такое?

– За мной, – голос Вероники, медсестры, которая, казалось, ненавидела меня больше всех, вывел меня из мыслей.

Старшая вызвала к себе. В кабинете собрались старшая медсестра отделения, лечащий врач и представитель службы безопасности. Я села на предложенный стул, с трудом сглотнув. Вопросы прозвучали коротко и резко:

– Почему вы превысили дозу? – сначала официально, затем в голосе появились обвинительные нотки: – Вы понимаете, что это могло убить пациента?

– Я следовала инструкции, – прошептала я, чувствуя, как дрожит голос.

На мониторе компьютера отчетливо виднелись записи электронных назначений: «Карминекс – стандартная доза: 1 миллиграмм». Меньше введенной мной, и, по мнению присутствующих, именно это вызвало такую реакцию. Но… там показывало 2 миллиграмма. Неужели я ошиблась? Не может быть…

Я замерла. В руке – телефон. Фото, сделанное несколько минут назад, со всеми метаданными: дата, время, номер койки и строка «Коррекция – повышение», внесенная по приказу врача на обходе. Я знала, что этот снимок неоспорим, но видела, как взгляды скользнули от экрана компьютера к экрану моего телефона с сомнением.

Тихо и ровно открыв галерею, я предъявила им снимок, где отчетливо виднелась повышенная дозировка препарата. Тишина в кабинете стала почти осязаемой. На экране телефона – отметка времени и четкий текст назначения. Старшая сестра переводила взгляд с изображения на телефоне на монитор компьютера. Уверенность в ее глазах заметно пошатнулась.

– Кто внес изменения в инструкцию? – спросила старшая, скрестив руки на груди.

Я лишь пожала плечами, бросив взгляд на внезапно затихшую Веронику.

Вскоре вызвали ИТ-службу: необходимо сверить логи, выяснить, кто и когда менял электронную запись. Старшая объявила о начале официального расследования, но пока, если подлинность фотографии подтвердится, меня не отстранят от работы. Коллеги избегали смотреть в глаза; кто-то тихо произнес имя медсестры, долго стоявшей у шкафчика с медикаментами.

Короткий укол облегчения. Пациент жив – и это главное.

Я осознавала, что кто-то пытался меня подставить: подмена наклейки, исправление записи в системе. Тяжесть внутри не отпускала.

Выйдя из кабинета, я почувствовала, как дрожат ноги. Коридор словно изменился: каждый шаг отдавался болезненным эхом. Впереди – просмотр видеозаписей, анализ логов системы и разговоры с коллегами. У меня есть фотография, время и правда, но теперь её должна подтвердить комиссия. И это знание согревает, но не избавляет от ледяного холода в груди, оставленного этим утром.

***

Меня отправили домой раньше времени. Шагая по тротуару в бушующий холод, я лишь думала о случившемся. Обо всем, что могло произойти, а ледяной порыв ветра отвлек меня от темных мыслей, и я зашагала быстрее.

Домой, к сестре и маме, в наш старый дом, где я жила до замужества. Ключи всегда при мне. Щелчок замка, и меня мгновенно обволакивает теплый, уютный запах свежеиспеченного хлеба.

– Азима? – в голосе мамы сквозит тревога.

– Да, это я, – тихо отзываюсь я.

Сняв обувь прямо в прихожей, оставаясь в одних лишь темных, тоскливых носках, иду на кухню. Улыбаюсь, увидев сестру на ее неизменном месте – в инвалидном кресле. Она тоже улыбается в ответ, подает мне руку, и глаза ее прикованы ко мне, но она не может связать и двух слов, лишь бессмысленно качает головой. Ей нужна только мягкая пища, а целыми днями она просто смотрит в телевизор, потому что больше ничего не может. Она не могла ходить. Когда ей было всего девять, в той страшной аварии.

Затем сестре сделали операцию, потому что она отчаянно мечтала вновь ходить, но она прошла ужасно, и поэтому до конца жизни она осталась заперта внутри своего тела. Как бы ужасно и грустно это ни звучало, но она до конца жизни останется такой…

Я прошла сперва к ней, склонилась над ней и мягко поцеловала в лоб, пытаясь развеселить и просто дать понять, что я всегда рядом. Маме я просто киваю, зная, что наши отношения далеки от идеала, объятия – лишь редкие вспышки тепла. И все это – после смерти отца. После той самой аварии:

Я сидела на заднем сиденье, папа вел машину, а сестра все сильнее прижималась ко мне. С каждым глотком этого проклятого алкоголя, который отец пил прямо за рулем, скорость машины росла, вызывая во мне животный ужас и маниакальное желание остановить эту пытку. Я боялась за нее, ощущая непомерную ответственность за ее безопасность, за ее жизнь. Появилось отчаянное желание спасти ее, взять все в свои руки, потому что мне казалось, что я – единственный взрослый и здравомыслящий человек в этом безумном автомобиле.

– Папа, останови машину!

Я кричу, захлебываясь в страхе, но меня никто не слышит. Мой жалкий крик тонет в лязге металла, в оглушительном реве мотора и внезапной, ослепительной вспышке, после которой – лишь непроглядная тьма, пронзенная болью.

***

Мама трясла меня за плечи, пытаясь вырвать из кошмарных глубин памяти. Я вытерла слёзы, но они текли, не переставая, как будто открылся бездонный источник горя.

– Что-то случилось на работе? – спросила мама с тревогой в голосе.

Я молча покачала головой.

– Просто аллергия, наверное…

Она поджала губы, в её взгляде читалось сомнение, невысказанные вопросы, но я не позволила ей вторгаться в мой мир боли. Поднявшись, я поспешила в комнату к Фари (Фархунде – её настоящее имя, но для меня она всегда была и будет Фари).

Я присела рядом с ней, взяла её маленькую ладошку в свои, словно прося прощения за отца, и нежно поцеловала. Её губы тронула лёгкая улыбка, и в глазах, как у ребёнка, вспыхнули искорки. Это всё, что мне было нужно. Её радость – моя радость, её печаль – моя печаль. Видя её улыбку, я не могла удержаться от ответной. Она – самое драгоценное, что у меня осталось в этом мире.

***

С наступлением вечера, в последний раз поцеловав сестру, не прощаясь с мамой, я вышла на улицу. Холод пронизывал до костей, нос мгновенно заледенел, губы потрескались от сухости. Я плотнее закуталась в пальто и, наконец, добралась до автобусной остановки. Вечерний намаз я совершила дома, а теперь мечтала лишь о забытьи во сне, о том, чтобы выключить сознание и перестать думать о сегодняшнем унижении на работе. Наверное, все считают меня виновной, ведь в правду никто не поверит.

– Мама! – прозвучал детский голос, заставив меня обернуться, с ожиданием в груди.

Но это драгоценное слово было обращено не ко мне. Я застыла, наблюдая, как малыш тянет маму за рукав куртки, повторяя: «Мама, мама, мама», отчаянно пытаясь завладеть её вниманием. Наконец она обернулась к нему, одарила улыбкой, и он, счастливый, улыбнулся в ответ, но больше не тянулся к ней. Я бы всё отдала за этот миг, за это простое, святое слово – «мама».

Подошёл автобус. Из него вышел парень, который всегда вызывал у меня какое-то странное, необъяснимое чувство настороженности своей загадочностью, постоянными наушниками в ушах, хотя, казалось, он внимательно изучал окружающий мир. Я заметила его татуировку возле уха – какие-то непонятные линии, больше похожие на неразборчивые каракули. Но больше всего притягивал его взгляд – заинтересованный, проницательный, словно сканирующий душу. Невозможно описать одним словом его глаза и странный блеск в них. И нет, я не засматриваюсь на других мужчин – я лишь оцениваю угрозу вокруг, и он единственный человек, который вызывает во мне такие настороженные чувства. Буквально неделю назад я увидела в новостях, как мусульманку с младенцем на руках зарезали средь бела дня, и об этом никто не говорил. Никакой реакции, никакой шумихи. Это настоящее лицемерие, ведь сделай такое мусульманин, нас бы всех начали угнетать и называть террористами. Вернее сказать, стали бы чаще называть, потому что и так многие считают нас таковыми.

Я облегчённо вздохнула, когда этот парень вышел из автобуса, и в салоне остались только женщины и пожилые люди. Как всегда.

Добравшись до дома, я скинула тяжёлое пальто, потерла замёрзшие пальцы, пытаясь хоть как-то согреться, и предупредила мужа, что я вернулась.

Вошла в квартиру, и как обычно на кухне царил хаос. Носки, разбросанная одежда… Вероятно, он собирался куда-то, но просто все скинул на пол. Я замерла, поражённая его беспечностью, а он увлечённо смотрел футбол, не замечая моего возмущения.

– Что это такое? – спросила я, пытаясь унять гнев.

Он наконец оторвался от экрана, окинул взглядом окружающий бардак, словно впервые его увидев, и пожал плечами.

– А что не так? – беспечно бросил он, возвращаясь к футбольному матчу.

– Почему в квартире такой бардак? Я специально приготовила тебе завтрак, чтобы ты ничего не запачкал, потому что после тяжелого рабочего дня мне совсем не хочется заниматься уборкой.

Муж фыркнул, закинул ноги на пуфик и, даже не удостоив меня взглядом, пробурчал:

– Видишь ли, она не хочет… Но всем в мире приходится делать то, чего они не хотят.

– Так почему бы тебе просто не убрать за собой? – я упёрла руки в бока, готовая к бою.

– Позже. Я специально в магазин за чипсами сбегал, чтобы второй тайм не пропустить, – махнул он рукой, отгоняя мои слова, как назойливую муху.

– Я сказала, встань и приберись здесь, – мой голос звенел сталью, не оставляя места для возражений.

– Я сделаю это позже, – упрямо повторил он.

– Клянусь, я выброшу этот телевизор в окно, если ты сейчас же не встанешь! – я сорвалась с места, делая шаг в сторону голубого экрана.

– Да что ты заладила? Ты ненормальная? – в его голосе прорезалось возмущение, и он шагнул ко мне, словно опасаясь, что я действительно исполню свою угрозу. Но вместо того чтобы схватить тряпку, он нагло заявил: – Это ты, как женщина, должна заниматься бытом, а не заставлять меня это делать.

Вена на лбу запульсировала, словно вот-вот взорвётся под кожей. Руки сами собой сжались в кулаки, а гнев застелил глаза багровой пеленой.

– Завтра я не пойду на работу и буду убирать дом. А ты пойдёшь работать? Как настоящий, традиционный мужчина?

– А ты будто исполняешь роль традиционной женщины? – огрызнулся он.

– Что ты этим хочешь сказать? Если бы ты обеспечивал семью, а не просиживал штаны перед телевизором, тогда, возможно, я бы и почувствовала себя настоящей женой.

– Два чёртовых года прошло, а ты так и не родила мне ни одного ребёнка! О каком женском предназначении ты говоришь? Ты даже не можешь сделать то, что делает любая элементарная женщина!

Я замолчала, словно получив болезненный удар под дых. Он нашёл моё слабое место, ту кровоточащую рану, по которой он постоянно бил, не давая ей зажить. Каждую ссору он припоминал мне эту боль, используя её как неоспоримый аргумент. Каждый день я умирала глубоко внутри себя от ощущения собственной неполноценности. Иногда мне казалось, что он прав. Если я не могу исполнить своё главное женское предназначение, то почему он должен выполнять свои обязанности? Но разве я обязана его обеспечивать? Клянусь, иногда мне кажется, что я воспитываю капризного подростка, на которого взвалили непосильную ношу.

Ведь в самом начале, когда он впервые переступил порог нашего дома, он был другим. Он был успешным, богатым, работал в престижной компании, зарабатывал целое состояние. Именно это богатство и стало главной причиной, по которой моя мама так настаивала на нашем браке. Вернее, она требовала, чтобы я вышла за него замуж, невзирая на мои протесты. Как бы я ни пыталась объяснить ей, что брак, заключённый без согласия женщины, недействителен, ссылаясь на достоверный хадис, она оставалась глуха к моим доводам.

Ссора с Давидом не продлилась долго. Я понурила голову, разбитая и совершенно обессиленная, не желая продолжать этот бессмысленный спор. Собрав остатки сил, я принялась за работу. Разложила носки по ящикам комода, повесила его куртку в шкаф, оттёрла присохшее пятно кетчупа с дивана, закрыла распахнутые дверцы кухонных шкафчиков.

Через час я закончила с уборкой, освежила комнату и села совершать ночной намаз. Мольба моя была неизменной: я просила Аллаха даровать мне ребёнка. Как бы отчаявшейся и уставшей я ни была, с моих губ каждый вечер срывалась эта мольба, а затем я шептала: «Ля иляhа илля анта субханака инни кунту мина-з-залимин» – дуа пророка Юнуса, которое он произнёс, находясь во чреве кита. В отчаянии я молила Аллаха принять и услышать мои мольбы.

После молитвы я проверила сообщения и увидела короткое послание от старшей медсестры: "Можешь завтра не работать. Пока идёт проверка, лучше останься дома".

Тяжёлый вздох вырвался из груди, и я с трудом сдержала слёзы. Распустила волосы, которые целый день были стянуты под платком, словно в тиски. Переоделась в пижаму, и, прежде чем лечь, взяла стакан воды и, бросив мимолётный взгляд на мужа, по-прежнему сидящего перед телевизором, сказала:

– Завтра я не иду на работу.

– Это ещё почему? – недовольно повернулся он ко мне.

– Я… там перепутали какие-то препараты. Или кто-то другой виноват, но пока выясняют, меня отстранили…

– Как ты можешь быть такой рассеянной, когда к концу месяца нам нужно выплатить долг? Хочешь замёрзнуть насмерть, когда нам отключат электричество и отопление?

Я ничего не ответила. Грудь сдавило, слёзы потекли по щекам. Закрыла дверь спальни и сползла по ней вниз, раздавленная тяжестью обид и несправедливости. Мрачные мысли и отчаяние заполнили меня, а рыдание застряло в горле, словно тугой узел, не давая дышать. Я едва могла вдохнуть, казалось, воздуха не хватает. Беспомощно постучала по груди, но это не помогло. Тогда я поняла: это паническая атака. Всё тело горело огнём, глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, а рот судорожно ловил воздух, будто разрываясь при каждом вдохе. Мне было плохо. Ужасно плохо. Единственное, что могло меня спасти, – это свежий воздух. Дрожащими руками я открыла дверь и, покачиваясь, побрела в коридор, услышав напоследок брошенные Давидом слова:

– Опять ты плачешь, как маленькая.

Я захлопнула дверь, не желая больше слышать его упрёки и недовольство. Криво повязанный платок на голове выпрямила как смогла, накинула пальто поверх зелёной в горошек пижамы. Выглядела ужасно, но сейчас важнее всего было прийти в себя, вернуться к реальности. Вдох и выдох. Я шагала, пытаясь расслабить каждый мускул, пока ноги и руки не стали ватными. Присела на скамейку, сжимая телефон в руках.

Ночь обдавала холодом и тьмой, лишь фонари вырывали из мрака узкие круги света, освещая меня и деревья позади. Во мне не было страха, только пустота и безысходность. Безысходность от однообразия каждого дня.

Такие панические атаки случались часто и всегда отзывались на следующее утро невыносимой головной болью. Но завтра мне не нужно на работу.

Я снова проверила сообщение от старшей медсестры, снова вспомнила презрительные взгляды коллег, словно я совершила тяжкое преступление. Хотя я толком ничего и не сделала, ведь не я увеличила дозу препарата… Но как доказать это другим? Все подумают, что я лгу, даже если я предоставлю доказательства, фотографии с моего телефона.

Вдруг пришло уведомление от приложения. Ежедневное напоминание из Корана или Сунны, помогающее мне оставаться на верном пути. Обычно это были слова о терпении, вроде: «А тем, которые проявляли терпение, Мы непременно воздадим наградой за лучшее из того, что они совершали» (сура «ан-Нахль», «Пчёлы», аят 96). Но в этот раз я удивилась:

«Истина – от твоего Господа, посему не будь в числе сомневающихся». Сура 2 (Аль-Бакара), аят 147.

И в этот момент я поверила. Тепло разлилось по груди, несмотря на удушающий холод вокруг, надежда обрела новые силы, и больше не было места сомнениям. Прочитав несколько аятов из Корана и окончательно успокоившись, я направилась домой.

Неожиданно у подъезда я увидела тёмный силуэт. В голове всплыл ночной кошмар. Незнакомец с ножом, пытающийся меня убить. Мужчина стоял неподвижно, и тусклый свет фонаря выхватил из темноты знакомый профиль. Я часто заморгала, пытаясь вспомнить, где видела это лицо. Продолжая идти вперёд, я приближалась к своему страху, к своей гибели, даже если всё внутри кричало, чтобы я бежала не оглядываясь.

Минуты тянулись словно вечность. Наконец я подошла к нему. Хотела было пройти мимо, но взгляд зацепился за мелкую, до боли знакомую татуировку возле уха. Это был тот парень из сна, а татуировка казалась ещё более неразборчивой.

Но это уже не имело значения, потому что в этот момент парень неторопливо вытащил из-за спины блестящий нож. Я не испугалась. Слишком привыкла к такому сценарию. Лишь сжала кулаки, пытаясь угадать его слабые места, подготовиться к отпору. Он шагнул ко мне, я отступила назад, но не чтобы бежать, а чтобы выиграть немного времени и пространства. Не сказав ни слова, он замахнулся. Я увернулась, пошатнулась и едва не упала на землю, предоставив ему победу. Но этого не случится.

Глубокий вздох… Но полностью перевести дыхание не получилось, потому что он атаковал снова. Я отбила его руку, отмахнулась, чтобы он выронил свой острый и длинный нож. Только сейчас сердце бешено заколотилось, словно осознавая, что происходящее – не игра, не симуляция, как бывало во сне, а реальность. Адреналин ударил в кровь, и я снова увернулась и на этот раз ударила локтем его в кисть, не заметив его вторую руку. В ней был нож поменьше, который в мгновение ока вонзился мне в бок. Я замерла, глаза широко раскрылись, и я успела прошептать слова, подтверждающие, что нет бога, кроме Аллаха, и что Мухаммад – его раб и посланник.

В тот же миг другой, более опасный и длинный нож вонзился в грудь, и дышать стало невозможно. Боль накрыла с головой, а затем наступила тишина. Звенящая тишина, которая оглушила любые мысли.

Я упала вперёд. Убийца слегка приобнял меня, и его глаза внимательно следили за каждым моим вздохом, пока взор не закатился, и я не растворилась во тьме.