Читать книгу Контракт Тишины - Группа авторов - Страница 2

Здание Реестра Имен всегда казалось мне сооружённым не архитекторами, а формулировками. Словно кто-то взял правило, придал ему форму – и вылил в белый камень.

Фасад не позволял себе трещин: ни в кладке, ни в геометрии. Прямые линии шли без снисхождения, окна повторялись в равном ритме, будто ячейки в таблице, где каждой строке отведено своё место и запрещено ошибаться. Не солнце так хотело – иначе было нельзя.

Я ненавидела это место – и доверяла ему больше, чем любому человеку. Люди умеют улыбаться и лгать одновременно, делая вид, что это одно и то же. Реестр так не умеет. Он либо знает, либо не знает; либо признаёт, либо вычёркивает. Он не «войдёт в положение», не прошепчет «потом исправим» и не предложит чашку чая, чтобы отвлечь от сути.

Ветер бил в лицо мокрым холодом, и я почти бежала, прижимая папку к груди. Пальцы давно перестали чувствовать картон – осталась только боль от ногтей, вдавленных в край, как в последнюю опору. Внутри было то самое ощущение, когда в тебе закрыли дверь и забыли, куда положили ключ: пусто и тесно одновременно.

Каштановые волосы, собранные шпильками, расползались от сырости. Несколько прядей у висков липли к коже – раздражающе живые, словно у мира хватало наглости заботиться о мелочах, когда меня стирали из списка существующих. Я машинально поправила их, привычным движением «соберись», и увидела на кончиках пальцев тёмный след.

Чернила. Опять.

Бумага всегда оставляет отметины – даже когда ты обращаешься с ней уважительно. Она терпеливая, но мстительная.

Я подняла воротник угольно-синего пальто и ускорила шаг.

Перед входом в Реестр не было вывески. Никаких «Добро пожаловать» и «Мы рады вам помочь». Только печать – круг из серебра и белого камня, утопленный в стене, как немигающий глаз. Внутри круга шли руны: простые, юридические, без поэзии. Они говорили ровно то, что должны говорить любому, кто сюда входит:

ИМЯ ЗАКРЕПЛЯЕТСЯ. ИМЯ ЗАЩИЩАЕТСЯ. ИМЯ ОТВЕЧАЕТ.

Внутренний голос – тот, что обычно комментирует мир, спасая от слишком прямых чувств, – попробовал пошутить. Не вышло. Шутки требуют права на присутствие, а у меня это право трещало по швам.

Я вошла.

Внутри пахло воском, бумагой и дисциплиной.

Этот запах держался здесь годами: натёртые полы, старые листы, чужие решения, от которых остаётся послевкусие даже у тех, кто к ним непричастен. В некоторых зданиях пахнет людьми – их духами, спешкой, недосыпом. В Реестре пахло тем, что остаётся после людей: документами, последствиями, доказательствами.

Холл поднимался высоко не ради красоты – ради масштаба. Чтобы каждый входящий помнил: он меньше протокола. Свет падал ровно, без уютных полутонов. Слева тянулись окна выдачи – одинаковые стеклянные прямоугольники с металлическими номерами; справа – двери отделов, где решают «сложные случаи», то есть самые дорогие.

Перед центральным проходом стояла рамка печати.

Тонкая арка из белого металла, почти невесомая – пока не знаешь, что внутри неё вшит слой серебряной проволоки по схеме клятв. Не украшение. Лезвие.

Обычно рамка проверяет тебя быстро: не несёшь ли запретные руны, незарегистрированные закладки, чужую подпись. Два шага – и ты чист.

Я шагнула.

Холодок пробежал по коже. Сначала по запястьям, затем по горлу, а потом – глубже, туда, где слово рождается ещё до звука. Будто кто-то на мгновение взял в ладонь мою способность говорить и взвесил её.

Рамка задержалась на мне.

Слишком надолго.

Секунда, две… и третья стала уже не «сбой», а «решение». Я остановилась, стараясь не показать, как громко стучит сердце. Где-то сбоку охранник поднял взгляд – не резко, профессионально. Здесь не кричат, не хватают, не угрожают. Здесь просто ставят штамп «ЗАДЕРЖАТЬ» и делают это так тихо, что ты успеваешь понять, что проиграл, ещё до того, как тебя коснутся.

Я почти увидела наперёд: руку на локте, сухое «пройдёмте», белую комнату без окон.

Рамка отпустила.

Я прошла дальше, будто ничего не случилось, но чувство осталось на спине, как невидимая печать: не боль, не ожог – знание. Меня проверяли дольше, чем положено.

И всё равно пропустили.

Интересно, подумала я. Очень.

Очередь к окошкам была как всегда – длинная, терпеливая, обречённая. В Реестр приходят не за счастьем; сюда приходят за подтверждением. Подтверждением того, что мир всё ещё признаёт тебя миром.

Я ловила чужие лица краем взгляда, пока пробиралась к стойке «Экстренные запросы». Девушка с новой фамилией держала свидетельство так осторожно, будто оно стеклянное и буквы могут разбиться. Мужчина с конвертом завещания смотрел в стену, не моргая: я знала этот взгляд – он уже проиграл, просто ещё не согласился.

Пара средних лет шепталась про «вернуть прошлое». Как будто прошлое – услуга по гарантии, а не то, что ты отдаёшь сам. Подписываясь под собственной слабостью.

И был ещё один тип, слишком близко стоящий к чужим локтям – люди такого рода всегда ищут повод: скандал, конфликт, любую дырку в правилах, чтобы протиснуться вперёд.

Я видела их всех – и одновременно ощущала, как они не видят меня.

Не так, как обычно.

В очередях взгляды неизбежно сталкиваются: случайно, раздражённо, коротко. Сейчас же взгляды соскальзывали с меня, как с мокрого стекла. Кто-то начинал смотреть – и тут же отводил глаза, будто внимание не держалось, не находило за что зацепиться.

Это было не про вежливость.

Это было про пустоту.

Стойка «Экстренные запросы» стояла чуть отдельно – как стол для тех, у кого регламент уже горит, а не тлеет. Табличка рядом была короткой и безжалостной:

ЭКСТРЕННО – при угрозе утраты личности, прав, статуса. Решения принимает Магистрат.

Люди редко понимают, что их ситуация экстренная, пока не становится поздно.

Я понимала.

Под стеклом – звуковой канал. Слева – маленькая печать для касания: идентификация по коже. Справа – чаша для документов.

Окошко открылось.

Служащая была сухая и аккуратная, как пункт договора. Тугой пучок волос, лицо без украшений, руки в тонких перчатках – чтобы не оставлять на бумаге лишнего. Она посмотрела на меня так, как смотрят на строку: есть ли смысл в этой строке, соответствует ли она формату.

– Имя и основание запроса.

Я вдохнула.

Открыла рот.

Пусто.

Служащая прищурилась.

– Вы немая?

Я мотнула головой.

– Тогда говорите.

Я достала папку и протянула договор. Пальцем ткнула в подпись, в печать, в пустую строку «Сторона Вторая». В этой последовательности было больше смысла, чем в любых объяснениях.

Она взяла документ двумя пальцами, как берут что-то липкое, и начала читать. Взгляд её двигался быстро, профессионально, почти скучающе – ровно до той секунды, пока бровь не дрогнула. Чуть-чуть, едва заметно.

Это был максимум эмоций, который Реестр разрешал своим людям.

– Подпись… – пробормотала она.

Подняла глаза.

– Это ваша?

Я резко кивнула.

– Документы личности.

Я выложила удостоверение аудитора договоров и внутренний паспорт. Пластик тихо стукнул о стекло, и этот звук показался мне слишком громким.

Служащая приложила документы к камню проверки – маленькому белому блоку с вырезанной руной подтверждения.

Обычно камень светится мягким голубым.

Сейчас он не светился.

Он потемнел.

Не «не сработал» – именно потемнел, будто что-то в нём отступило, словно ему было противно признавать то, что он видит.

В горле образовалась холодная пустота. Мозг попытался сделать вид, что это сбой, что камень просто устал, что в Реестре тоже бывают плохие дни.

Это была жалкая попытка.

Служащая не изменилась в лице, но голос стал на полтона холоднее.

– Странно.

Она положила документы рядом и достала книгу запросов – бумажную, тяжёлую, с закладками. Реестр не доверял собственной магии полностью: когда речь идёт об имени, здесь предпочитали иметь резервную копию реальности.

Её ноготь тихо стукнул по печати на стойке.

– Касание.

Я коснулась.

Печать была тёплой – не от любви, от усталости. Через неё проходит слишком много чужой кожи.

Служащая опустила взгляд на страницу, где проступали строки. Она читала, и я видела, как в ней борются две привычки: не удивляться и всё же фиксировать необычное.

– Ваше имя… – она запнулась так, будто слово обожгло язык.

Я подалась вперёд.

Она сглотнула.

– Не находится в Реестре

Внутри меня щёлкнуло – как будто действительно закрылась дверь.

Я схватила лист и быстро написала своим торопливым почерком, который ненавидела за наклон:

КАК НЕ НАХОДИТСЯ? Я ЖИВА.

Буквы вышли резкими, сердитыми.

Служащая посмотрела на почерк и, на мгновение, стала чуть более человеческой.

– Физически – да, – сказала она. – Юридически… вас нет.

Это прозвучало как приговор, прочитанный без удовольствия и без сочувствия. Просто как факт.

Она вернула мне документы так, будто они перестали быть действительными, пока лежали на её стекле.

Я снова написала – почти вдавив ручку в бумагу:

ЭТО НЕВОЗМОЖНО.

Слово выглядело жалко. Слишком человеческое.

– Возможно, – служащая аккуратно постучала ногтем по печати в договоре. – Печать стирания. Редкая. Дорогая. Требует основания. И подписи кровью.

Она подняла глаза:

– Вы подписывали что-то кровью?

Я резко покачала головой.

– Тогда либо вы лжёте…

Пауза прозвучала как презрение. У Реестра нет терпения к человеческим попыткам «объяснить».

– …либо кто-то подписал за вас. Но это против правил.

Против правил – не значит невозможно.

Против правил – значит: кто-то очень умный. Очень наглый. И очень уверен, что его не поймают.

Я быстро написала:

КТО МОЖЕТ ЭТО ИСПРАВИТЬ?

Служащая посмотрела куда-то мне за плечо.

И я почувствовала присутствие раньше, чем увидела его.

Тяжёлое, как сургуч на важном письме.

Шаги.

Ровные. Спокойные. Уверенные.

Я обернулась.

По залу шёл мужчина так, будто здание принадлежало ему – не по праву собственности, а по праву смысла. В его движениях не было суеты; не было лишних жестов. Каждая секунда его времени выглядела как пункт протокола, заранее утверждённого.

Высокий, статный. Тёмный плащ отделял его от мира так же уверенно, как закон отделяет себя от морали. Высокий воротник затенял шею; на чёрных перчатках свет скользил неохотно, будто боялся задержаться. Чёрные волосы уложены аккуратно – настолько, что я сразу подумала: он либо делает это сам, либо вокруг него есть кто-то, кто боится разочаровать.

Лицо было холодным и правильным – не «красивым для портрета», а красивым как оружие: без лишней мягкости, без обещаний.

И глаза.

Стальные, серые, внимательные. Такими глазами смотрят не на человека – на доказательство.

Люди расступались сами, не понимая почему. Одна женщина с папкой шагнула в сторону, будто её подтолкнули. Мужчина с завещанием вдруг вспомнил срочную необходимость «в туалет» и исчез, оставив своё поражение на скамье.

Служащая у моего окна выпрямилась так, будто ей приказали.

Мужчина остановился и положил на стекло жетон. Серебряный, тяжёлый. На нём – знак Магистрата: руна истины, вписанная в круг закона.

– Магистрат Вэйл, – сказала служащая.

Имперский прокурор.

Я слышала о нём. Все слышали.

Дело не в том, что честен, а в том, что на нём печать, которая наказывает за любую неправду. Говорили, что он раскрывает дела не в суде, а в коридорах. Говорили, что, если Вэйл задержался взглядом – ты уже проиграл; просто уведомление ещё не дошло.

Он посмотрел на меня так, будто уже прочитал меня по пунктам.

И я поймала себя на абсурдной мысли: поправить выбившуюся прядь. Желание выглядеть собранной перед опасностью – старая человеческая привычка.

– Это она? – спросил он у служащей.

Голос у него был низкий, ровный, без нажима – и именно поэтому звучал как приказ.

– Личность… не найдена в Реестре, – сказала служащая быстро. – Но физически…

– Я вижу, что физически, – перебил он спокойно.

Он взял договор из папки без спроса – так берут то, что уже считают своим делом, – и пробежал глазами.

На подписи задержался на секунду дольше.

Под воротником на мгновение блеснул тонкий серебристый знак – не украшение, не цепочка. Печать. Почти незаметная. Как угроза, сказанная шёпотом.

– Интересно, – произнёс он.

Я хотела спросить: что именно.

Я открыла рот.

Ничего.

Вэйл чуть наклонил голову, как человек, который проверяет гипотезу.

– Вы не можете произнести своё имя, – сказал он.

Не вопрос. Факт.

Я кивнула.

Служащая на секунду отвела взгляд, будто ей стало неудобно присутствовать при чём-то слишком личном. В Реестре не любят личное.

Вэйл посмотрел на камень проверки, на мои документы, на потемневшую руну.

– Юридически вы не существуете, – произнёс он. – Следовательно, вы не можете предъявить права. Не можете подать жалобу. Не можете заключить новый контракт. Не можете даже быть свидетелем.

Он перечислял это сухо, ровно – и в этой сухости была странная милость: без сочувствия, но и без театра.

– Но вы пришли сюда, – продолжил он. – Значит, вы не хотите исчезнуть.

Я сжала пальцы в кулак и кивнула.

Он сделал шаг ближе.

И внутри меня что-то отпустило – как будто рядом с ним воздух становился «разрешённым»: не тёплым, не приятным, но допустимым.

Я открыла рот и с удивлением услышала свой голос – хриплый, настоящий.

– Я…

Слово получилось.

Взгляд Вэйла потемнел – профессионально удовлетворённо.

– Работает, – сказал он. – Печать тишины привязана к дистанции.

Пока могла говорить – нужно было говорить.

– Почему? – выдохнула я.

– Кто-то использовал старый механизм, – ответил он. – «Голос» как подтверждение личности. Если вы не можете назвать себя, вы не можете быть закреплены в Реестре.

Я набрала воздух, чтобы проверить.

– Э…

Звук умер, не родившись. Горло стянуло холодом.

Вэйл наблюдал, не вмешиваясь. Как врач, который знает: боль – часть диагностики.

– Слышите? – сказал он тихо. – Не вся речь запрещена. Только та, что вас закрепляет.

Я кивнула, чувствуя, как злость поднимается по коже.

– Кто… – начала я.

И снова застряла

– Вы теряете связь, когда задаёте вопросы, которые требуют имени? – уточнил Вэйл.

Это было слишком точно.

– Тогда это не просто тишина, – продолжил он. – Это направленная тишина. Процедура.

Он подошёл ещё ближе – до границы, где личное пространство перестаёт быть личным. Я почувствовала запах его плаща: холодная ткань, воск, металл. Запах печати, которой слишком часто пользуются.

Сердце ударило сильнее. Не от романтики. От осознания власти.

– Я могу вернуть вас в Реестр, – произнёс он. – Временно. И могу найти того, кто это сделал.

Он посмотрел прямо на меня.

– Но мне нужна вы.

– Мне? – переспросила я.

– Вы – эксперт по договорам, – сказал он. – Судя по почерку. По тому, что вы пришли сюда сразу, а не побежали к друзьям и не растворились в кухонной истерике.

Это было грубо.

И почему-то приятно.

Он видел во мне не жертву.

Инструмент.

– А это… – он постучал пальцем по подписи, – работа уровня министерства. Кто-то пользуется Печатью стирания так, будто имеет право переписывать прошлое.

Служащая побледнела – едва заметно. Я заметила.

Значит, это правда.

– Что вы хотите взамен? – спросила я и услышала в собственном голосе сталь.

Вэйл улыбнулся едва заметно. Не улыбкой – линией.

– Контракт.

Он достал тонкую папку без эмблемы и без номера.

Это было хуже, чем эмблема.

– Здесь – временная защита личности, – сказал он, раскрывая папку так уверенно, будто уже видел мою подпись. – Доступ к архивам. Статус моего порученного лица.

Перевернул страницу.

– И условие тишины.

Я похолодела.

– Я уже… – начала я.

Слово застряло.

Вэйл заметил.

– Вы сможете говорить только рядом со мной, – произнёс он ясно. – Это ограничение защитит вас от повторной подмены. И защитит меня от ваших ошибок.

– А если я откажусь?

Он пожал плечами – почти честно.

– Тогда вы выйдете отсюда. И в следующий раз рамка печати может не отпустить. Реестр не любит пустоты.

Он сказал это так спокойно, будто говорил о погоде.

Я знала: он не запугивает.

Он информирует.

Это было хуже.

Я посмотрела на папку.

Строка «Сторона Первая» была заполнена: Магистрат Ардан Вэйл. Почерк – идеальный, без сомнений.

Строка «Сторона Вторая» зияла пустотой – аккуратной, почти эстетичной. Как вырезанный кусок реальности.

– Как я подпишу, если меня нет? – спросила я.

Вэйл смотрел так, будто ждал именно этого.

– Подпись – не имя, – сказал он. – Подпись – след. След можно оставить даже в пустоте.

Он положил рядом ручку с серебряным пером.

Серебро блеснуло холодно.

Я вспомнила свою лупу: серебро режет руны. Серебро вскрывает ложь.

Значит, это не просто ручка.

– Вы хотите, чтобы я стала вашим порученным лицом, – сказала я.

– Временный статус, – уточнил он. – Пока мы не восстановим ваше имя. Пока не найдём того, кто ставит Печать стирания на чужие жизни.

– И как вы собираетесь восстановить?

Он бросил взгляд на служащую. Та вздрогнула и опустила глаза, словно ей приказали не слышать.

– Есть способы, – сказал Вэйл. – Но все они требуют доступа. А доступ – это всегда контракт.

Он наклонился ближе.

– И дисциплина.

Слово «дисциплина» прозвучало у него почти ласково. Только очень холодно.

Я должна была ненавидеть это.

Я и ненавидела.

Но у меня не было роскоши выбирать чувство.

Я посмотрела на свою руку: тонкие пальцы, следы чернил у ногтей. Бумага уже давно считала меня своей.

Я хотела подумать. Посчитать риски. Прочитать договор от первой до последней запятой.

И в этот момент увидела странное: в отражении стекла моя фигура казалась размытее, чем должна. Будто свет вокруг меня не знал, как меня обрисовать.

Это было хуже любого шантажа.

Происходило прямо сейчас.

Я медленно взяла ручку.

Серебро было холодным, как решение.

Перо дрогнуло у бумаги – будто договор узнавал мою руку.

И я поняла, чего боюсь больше всего: не того, что со мной сделали… а того, что я сделаю сама.

– Подпишите, – сказал Вэйл тихо. – Пока вы ещё можете.

Я опустила перо на строку «Сторона Вторая» и попыталась написать первое, что приходит в голову любому, кто ставит подпись: своё имя.

Элира.

Линия появилась – тонкая, уверенная.

И тут же побледнела.

Словно бумага выпила чернила.

Я попробовала снова.

Буква не успела стать буквой, как исчезла.

Я замерла.

Вэйл наблюдал.

– Видите? – сказал он. – Печать стирания держит вас на поводке. Она не позволит закрепить имя даже на бумаге.

Я стиснула зубы.

– Тогда как…

– Инициалами, – ответил он. – Следом, а не словом.

Он положил ладонь рядом с моей – не касаясь, но достаточно близко, чтобы воздух снова стал «разрешённым».

– Напишите так, как подписываете формальные акты.

Я вдохнула и вывела:

Э. К.

Инициалы легли на бумагу.

Не исчезли.

В следующую секунду три символа внизу страницы – руны печати – дрогнули. Я почувствовала это кожей, словно кто-то далеко повернул голову.

Мир заметил: я оставила след.

Вэйл накрыл документ перчаткой и коснулся перстня‑печати. Металл тихо щёлкнул.

На мгновение воздух в холле стал плотнее. Люди заговорили тише. Даже шуршание страниц, летящих где-то у потолка, будто замедлилось.

– Принято, – сказал Вэйл.

Служащая не спорила. Она быстро поставила отметку в книге, не поднимая глаз.

Я посмотрела на строку «Сторона Вторая». Она всё ещё была пустой.

Но рядом стояла моя подпись.

Маленькая.

Реальная.

И от неё тянулось странное ощущение – как от тонкой нити, привязанной к запястью.

Вэйл забрал папку.

– Теперь вы пройдёте со мной.

– Куда? – спросила я.

Слова дались легко. Я снова могла говорить.

Это должно было радовать.

И пугало.

Я понимала, от чего зависит мой голос.

Вэйл взглянул на рамку печати, как на знакомого сторожа.

– В архив, – сказал он. – Туда, где Реестр хранит то, что официально не существует.

Внутри меня вспыхнула искра – профессиональная. Любопытство эксперта, которому показывают запретную папку.

– И ещё, – добавил он.

Он сделал паузу так, будто пауза – тоже инструмент.

– Не пытайтесь произнести своё имя при других. Не из-за того, что это опасно для вас.

Он посмотрел на меня.

– Это опасно для них.

Холод прошёл по спине.

– Что вы имеете в виду?

– Если пустота пытается закрепиться, она ищет место, где ей удобно, – сказал Вэйл. – Иногда это место – другой человек. Вы не хотите, чтобы кто-то оказался рядом в момент, когда Реестр решит закрыть дыру.

Я не знала, верить ли ему.

Но я видела потемневший камень. Чувствовала рамку. Знала пустую строку.

И главное – ощущала, как взгляды людей снова начинают соскальзывать с меня, стоит Вэйлу отойти хотя бы на полшага.

– Пойдёмте, – сказал он и на секунду задержался, будто проверяя, какое слово допустимо.

– …аудитор.

В этом было что-то странно уважительное.

Он не назвал меня по имени.

Но признал моей профессией.

И я вдруг поняла, что сейчас это – единственное, что у меня осталось.

Я кивнула и пошла рядом с Арданом Вэйлом по залу, где белый камень любил правила, а правила любили тишину.

Позади нас служащая поставила ещё одну отметку в книге – очень маленькую, но я успела поймать её в отражении стекла:

ПУСТОТА. ПРИНЯТО ПОД ОПЕКУ МАГИСТРАТА.

И где-то в глубине здания, за дверями, которые не открываются простым людям, реальность ответила тихим щелчком.

Как если бы согласилась.

Пока – временно.