Читать книгу Контракт Тишины - Группа авторов - Страница 5

Скрежет ластика за дверью не был звуком в привычном смысле. Он не имел источника, не имел направления и плевал на законы физики: то затихал, то нарастал, словно кто-то тёр не бумагу, а сам воздух, пытаясь вымарать следы нашего присутствия. Иногда мне казалось, что он звучит внутри черепа – там, где должна быть память.

Я сидела напротив Вэйла, глядя на тонкую серебряную царапину на стекле, будто она могла рассказать больше, чем любая печать. Оттиск руны был кривоватым, нервным – сама магия сопротивлялась, когда её копировали. И в этой неровности было что-то утешительное. Подделки любят идеальность. Истина редко бывает красивой.

Вэйл держался как всегда: неподвижно, без лишних жестов, с тем спокойствием человека, который умеет переносить катастрофы, не меняя выражения лица. Но я начала замечать детали, которые раньше пропускала. Он не моргал, когда думал. Он моргал, когда ему нужно было переждать боль.

– Мы не можем идти к регистратору прямо сейчас, – сказала я.

– Почему? – спросил он.

Почти нейтрально. Но я уже знала: его «почему» никогда не было простым интересом. Это было тестирование аргумента на прочность.

– Комитет уже выстроил для нас коридор, – ответила я. – Они не задержали нас, потому что им не нужно задерживать. Им достаточно направить.

Рен был прав: нулевое хранение не любит голосов. Но я поняла и другое – Реестр не любит маршрутов, которые не прописаны. Как только ты идёшь не туда, где тебя ожидают, мир начинает «выпадать» вокруг. Отражения становятся неуверенными, лица – смазанными, дверные таблички – слишком белыми, чтобы их можно было прочитать.

Вэйл опустил взгляд на стекло.

– Что вы предлагаете?

Я вдохнула, стараясь держать мысль ровной.

– Процедуру.

Слово прозвучало почти кощунственно: просить у мира, который тебя уничтожает, помощи в виде правил. Но у любой системы есть слабость – она влюблена в собственные формы.

– Мы не идём к регистратору как к человеку, – продолжила я. – Мы идём к нему как к функции. Нам нужен не разговор. Нам нужен документированный доступ к Журналам исправлений.

– Журналам исправлений? – переспросил Вэйл.

Я видела, как у него внутри щёлкнул замок понимания. Он не удивлялся; он сопоставлял.

– Любое вмешательство в запись оставляет след, – сказала я. – Даже если след потом пытаются стереть, остаётся метка о стирании. В крайнем случае – метка о метке. Нельзя убрать всё, если ты хочешь, чтобы система продолжала работать.

Рен стоял у двери, прислушиваясь, словно ловил не звук, а направление ветра.

– Она права, – бросил он, не оборачиваясь. – Комитет любит думать, что умеет переписывать реальность. Но Реестр – упрямая машина. Он ведёт бухгалтерию даже по собственным ошибкам.

– Вы знаете, где лежит Журнал? – спросил Вэйл.

Рен коротко, криво улыбнулся.

– Знаю. Не уверен, что вы захотите туда идти.

– Мы уже идём туда, где не хотим, – отрезала я.

Вэйл встал. Это движение всегда означало одно: решение принято.

– Ведите.

Мы вышли из комнаты разговоров, и воздух сразу стал «обычным» реестровским – пах воском, сухой бумагой и чужими нервами. Но «обычный» не означал безопасный. Я чувствовала взгляды, даже когда никто не смотрел прямо. Словно по зданию была протянута тонкая сеть, и любое наше движение отдавалось в ней дрожью.

Рен повёл нас не вверх, к светлым залам, а вбок – туда, где коридоры становились уже, потолки ниже, а свет скупее. Там ходили не посетители, а люди с ключами. Их шаги были выученными, лица не выражали ничего, кроме привычки не выражать.

Мы прошли мимо двери с табличкой «Сводный отдел индексации». Мимо комнаты, где работали копиисты: я услышала шорох сразу десятков перьев, похожий на дождь по стеклу. Мимо узкого окна, за которым виднелась мастерская печатей – там на столах лежали тяжёлые металлические клише, прикрытые тканью, как оружие.

От одной мысли о печатях мне стало дурно: они слишком похожи на приговоры. Ты можешь спорить с человеком, но как спорить с отпечатком?

Рен свернул к лестнице, которую легко было пропустить. Никаких указателей. Только тонкая линия света по кромке ступеней – будто лестница существовала по договорённости.

– Журналы хранят не в архиве, – сказал он. – Их держат рядом с теми, кто их пишет. Так проще контролировать.

– Или проще стирать, – сказала я.

Рен посмотрел на меня почти с уважением.

– Вот именно.

Лестница вела вниз, но не так глубоко, как в нулевое хранение. Здесь не было ощущения «отсутствия», зато было другое – ощущение тесного, спертого пространства, где воздух давно привык хранить секреты и не выпускать их наружу.

Внизу была дверь с маленькой эмалевой табличкой: «Отдел коррекции записей».

Я остановилась.

– Это же Комитет, – сказала я.

– Не Комитет, – поправил Рен. – Реестр. Но граница между ними тонкая, как папиросная бумага. Они любят сажать сюда своих людей.

Вэйл положил ладонь на печать, и дверь открылась.

Внутри было тихо. Не та тишина, что давит. Другая – рабочая. Тишина людей, которые понимают: любое лишнее слово может попасть в протокол.

За длинными столами сидели корректоры – мужчины и женщины в тёмных жилетах с серебряными нитями. У каждого – лампа, лупа, стопка форм и маленькая коробочка с порошком. Порошок выглядел как обычная белая пыль, но от него у меня свело желудок, как от запаха крови.

Один из корректоров поднял голову.

– Магистрат, – произнёс он.

И сделал это так спокойно, будто магистраты заходят сюда каждый день за спичками. Это было плохим знаком.

Вэйл не ответил приветствием. Он ответил функцией.

– Мне нужен доступ к Журналу исправлений по личностной записи с признаками Печати стирания. Немедленно.

Корректор моргнул.

– Доступ оформляется через согласование.

– Я оформлю, – сказал Вэйл. – Сейчас.

Он вынул из папки тонкий бланк – заранее подготовленный. Я заметила: он пришёл сюда не случайно. Он пришёл вооружённым.

Рен наклонился ко мне и прошептал:

– Он не первый раз воюет с Комитетом.

Слова должны были успокоить. Они не успокоили.

Корректор взял бланк, пробежал глазами и задержался на печати Вэйла. Потом его взгляд скользнул на меня – коротко, но с тем самым профессиональным интересом, который обычно испытывают к дефекту в материале.

– Второе лицо? – спросил он.

– Порученное, – ответил Вэйл.

Корректор кивнул.

– Имя?

И тут я ощутила, как комната «вспомнила» запрет. Горло сжалось, будто рука в перчатке снова легла на трахею.

Вэйл даже не повернулся ко мне.

– Недоступно, – сказал он, и слово прозвучало здесь так, будто было взято из их служебного словаря.

Корректор не удивился.

Это было ещё хуже.

Он открыл ящик стола и достал толстую книгу с серой обложкой. На корешке – никаких букв. Только маленькая руна замка. Он положил книгу на стол и провёл по руне пальцем.

Я услышала тихий щелчок – как будто замок открылся не на книге, а в самом воздухе.

– Журнал исправлений ведётся в трёх слоях, – сказал корректор, листая страницы. – Текущий. Контрольный. Резервный.

– И какой из них правдивый? – спросила я, и сама удивилась, что голос прошёл.

Корректор посмотрел на меня.

– Правдивый? – он покатал слово на языке, словно оно было кислым. – В Реестре правдивое – то, что подтверждено печатью.

– Тогда дайте то, что подтверждено тем, что вы не можете контролировать, – сказала я. – Резерв.

Рен тихо хмыкнул. Вэйл посмотрел на меня коротко. Его взгляд был не одобрением и не предупреждением. Фиксацией: инструмент работает.

Корректор перелистнул дальше.

– Резерв доступен только при участии старшего регистратора отдела.

– Где он? – спросил Вэйл.

– На совещании Комитета, – ровно ответил корректор.

Мир вокруг меня на секунду стал слишком ясным. Как будто кто-то снял лишний слой света.

– Конечно, – сказала я.

Корректор продолжил листать, как будто не слышал.

– Но есть контрольный слой. Он фиксирует факт вмешательства, даже если содержание потом изменили.

Он остановился на странице и развернул книгу к нам.

Там была строка с датой – сегодняшней.

И рядом – отметка о вмешательстве.

Не в мои документы.

В меня.

Поля были сухими и деловыми: «Объект: личностная запись. Сегмент: имя/идентификатор. Действие: сглаживание контуров. Причина: предотвращение резонанса. Инициатор: …»

Дальше стояла печать.

Не Вэйла.

Комитета.

И подпись – одной буквой.

K.

Я почувствовала, как во рту снова пересохло.

Сейчас.

Пока мы здесь.

Пока я читаю.

– Они делают это прямо сейчас, – сказала я, и голос дрогнул.

Корректор пожал плечами.

– Исправления идут постоянно. Это работа.

– Нет, – сказала я. – Это охота.

Вэйл наклонился ближе к книге.

– Время? – спросил он.

Корректор ткнул пальцем в маленький столбец.

– Минуты назад.

Рен выдохнул, будто ударили его, а не меня.

– Они не просто наблюдают, – сказал он. – Они ведут вас.

Я посмотрела на строку ещё раз и внезапно увидела то, что ускользало за официальными словами: «предотвращение резонанса». Они боялись не того, что я исчезну. Они боялись того, что я могу совпасть сама с собой.

Совпадение – это и есть память.

– Нам нужен Резервный Журнал, – сказала я.

– Нужен, – согласился Вэйл. – Но он недоступен.

– Тогда делаем его доступным.

Вэйл посмотрел на меня.

– Каким образом?

Я сглотнула.

– Через Верховного регистратора.

Корректор поднял бровь.

– Верховный регистратор не принимает такие запросы без предварительного рассмотрения.

– Он примет, – сказал Вэйл.

Сказал так, будто уже видел этот сценарий.

– Почему? – спросила я тихо.

Он не ответил сразу.

– Комитет слишком близко подошёл к его полномочиям, – произнёс он наконец. – И он не любит, когда его место делают тесным.

Это было почти человеческое объяснение. Почти. Но мне хватило.

Мы вышли из отдела коррекции, и я впервые за долгое время почувствовала, что мы двигаемся не по чужой тропе, а по своей. Пусть тропа была узкой, скользкой и пахла опасностью.

Рен повёл нас наверх, но не в зал, а в боковой проход, где стены были украшены не мрамором, а списками – длинными, аккуратными, как молитвы. Имена регистраторов, служащих, печатников. Этот коридор пах властью: не дорогими тканями, а тем, что здесь решают, кто существует, а кто – нет.

Мы остановились у двери, которая выглядела слишком простой для того, что скрывалось за ней. Никаких золотых ручек. Никаких вывесок. Только маленькая печать с символом круга и точкой в центре.

– Это кабинет Верховного регистратора? – спросила я.

– Приёмная, – ответил Рен. – А кабинет – за второй дверью.

– Он там?

Рен посмотрел на меня.

– Он всегда там. Даже если его нет.

Я не поняла, что это значит, но мне не понравилось.

Вэйл постучал – один раз. Не для вежливости. Для фиксации присутствия.

Дверь открылась почти сразу.

Внутри сидела женщина – не секретарь в привычном смысле. Скорее страж фильтра. Её волосы были собраны в строгий узел, на руках – перчатки без пальцев, как у людей, которым нужно чувствовать текстуру бумаги. На столе – стопки документов, разложенные так аккуратно, что это выглядело как форма агрессии.

Она подняла глаза.

– Магистрат Вэйл.

И снова это имя произнесли без удивления.

– Мне нужен Верховный регистратор, – сказал Вэйл.

– Верховный регистратор занят.

– Это касается вмешательства Комитета в личностные записи в обход реестровского надзора.

Женщина не изменилась в лице. Но воздух в комнате стал чуть плотнее.

– Формулировка серьёзная.

– Она точная, – отрезал Вэйл.

Женщина перевела взгляд на меня. Я почувствовала, как тишина в горле снова натянулась тонкой нитью.

– Имя? – спросила она.

– Недоступно, – повторил Вэйл.

Женщина на секунду задержала взгляд на его перчатке – на той, что скрывала перстень.

– Порученное лицо, – констатировала она, будто ставила галочку.

Она поднялась, подошла к другой двери и приложила ладонь к печати.

Я ожидала щелчка.

Но вместо этого воздух просто изменился. Как если бы нас пропустили не через дверь, а через условие.

– Входите.

Кабинет Верховного регистратора оказался неожиданно маленьким. Никаких высоких потолков, никаких демонстраций статуса. Только стол, стул и окна, за которыми не было вида – лишь свет, рассеянный так, будто он проходил через толстую бумагу.

За столом сидел мужчина.

Не старый – скорее, «давний». Лицо без возраста: кожа ровная, волосы почти серебряные, взгляд – внимательный и спокойный. В нём было то, что редко бывает у власти: отсутствие необходимости доказывать.

Он поднял глаза.

– Ардан.

Они называли друг друга по имени. Это было неожиданно интимно для здания, где даже дружба должна быть зарегистрирована.

– Верховный регистратор, – кивнул Вэйл.

Мужчина чуть качнул головой.

– Я вижу, ты пришёл не за чаем.

Вэйл положил на стол стекло с оттиском.

– Комитет вносит исправления в личностную запись в реальном времени. Инициатор – «K». Мне нужен доступ к Резервному Журналу.

Верховный регистратор взял стекло, поднёс к свету. Серебро в оттиске дрогнуло, будто реагировало на его присутствие.

– Интересно, – сказал он.

Слово прозвучало опасно. Когда такие люди говорят «интересно», это значит: «я запомнил, и теперь это станет проблемой для кого-то». Вопрос – для кого.

Он перевёл взгляд на меня.

– Порученное лицо?

– Да, – сказал Вэйл.

– Имя?

Я почувствовала, как горло сжалось, и одновременно – как внутри поднимается злость. Не на регистратора. На весь мир, который делает моё существование вопросительным знаком.

Я попыталась сказать.

Воздух упёрся в камень.

Камень темнел.

Верховный регистратор наблюдал, не вмешиваясь.

– Печать тишины, – произнёс он наконец. Не вопрос. Диагноз.

– Вынужденная, – сказал Вэйл.

– Вынужденная – любимый вид насилия у законников, – спокойно заметил регистратор.

Рен тихо вздохнул.

– Нам нужен резервный слой, – сказала я. – Там будет исходный факт: кто и на каком основании получил право на моё имя. Если Комитет действительно «имеет право», то оно оформлено. Если не оформлено – значит, они действуют незаконно.

Верховный регистратор смотрел на меня долго. Я не могла понять, оценивает ли он мою смелость или мою глупость.

– Ты говоришь как человек, который верит, что закон важнее силы.

Я хотела ответить, что я не верю. Я просто знаю: закон – это язык силы. Но слова остались внутри.

Он кивнул, будто услышал и без слов.

– Хорошо, – сказал он. – Я дам доступ.

Вэйл едва заметно расслабился. Я не расслабилась.

– Но, – продолжил регистратор.

Конечно.

– Резервный журнал не читают в одиночку. Его чтение – действие. Оно оставляет след. И если Комитет узнает, что мы читали…

– Он узнает, – сказал Рен.

– …то он отреагирует, – закончил регистратор. – Поэтому вы не пойдёте туда как три человека, которые ищут правду. Вы пойдёте туда как официальный аудит.

Он открыл ящик стола и достал тонкий лист с печатью. Печать была не круглая и не гербовая. Она была простая, как точка, и от неё у меня вдруг стало легче дышать, будто этот знак признавал существование без лишних вопросов.

– Акт сверки личностной записи, – сказал регистратор. – Основание: подозрение на неправомерное вмешательство. Исполнитель: магистратский надзор. Свидетель: я.

Он поднял взгляд.

– И ещё один участник.

Я напряглась.

– Кто?

– Тот, кто является объектом записи, – сказал регистратор.

Вэйл молчал.

– Она не может назвать имя, – сказал Рен.

– Мне не нужно, чтобы она называла, – ответил регистратор. – Мне нужно, чтобы она присутствовала. Резервный слой фиксирует только при совпадении объекта и процедуры. Иначе он закрыт.

Я почувствовала, как внутри всё стягивается. Меня снова делали частью механизма. Но теперь – механизма, который мог спасти.

– Значит, я – ключ, – сказала я.

Регистратор чуть улыбнулся.

– Вы – дверь. Ключи здесь у всех.

Он поднялся.

– Пойдёмте.

Мы шли по Реестру с печатью Верховного регистратора так, будто небо на секунду стало нашим союзником. Люди расступались иначе: не по инстинкту перед Вэйлом, а по узнаваемой силе документа. Даже охранники у постов контроля выпрямлялись, когда видели точку печати.

Но скрежет ластика не исчез.

Он шёл за нами, как тень.

Рен шёл чуть впереди, оглядываясь так, будто ожидал удара в спину. Вэйл держался рядом со мной, и я снова чувствовала облегчение от его присутствия. Это облегчение раздражало. Я была взрослая, самостоятельная, я умела строить аргументы так, что дрожали чужие подписи. И всё же теперь мой голос зависел от человека с перчатками.

Я поймала себя на мысли: зависимость – тоже договор. Только не подписанный.

Мы остановились у лифта, который выглядел старее остальных – двери чуть темнее, металл на кнопках стёрся от тысяч нажатий. Над ним не было указателя. Только маленькая руна «вниз».

– Резервный журнал хранится в шахте первичных записей, – сказал регистратор. – Туда редко спускаются. Там воздух другой.

– Уже привыкли, – буркнул Рен.

Лифт открылся, и мы вошли.

Внутри было тесно. Стены – гладкий металл с тонкими прожилками серебра. Я почувствовала, как пространство «считает» нас. Как будто лифт не просто поднимает и опускает – он проверяет право на движение.

Регистратор приложил печать к панели.

Лифт поехал вниз.

С каждым этажом воздух становился холоднее. Свет в кабине тускнел, будто экономил себя. Я ощутила странное давление в ушах – не из-за высоты, а из-за того, что мы уходили в зону, где людей не любят.

Когда лифт остановился, двери открылись на коридор, который выглядел как разрез внутри камня. Стены были темнее, и по ним шли тонкие линии – как жилы.

Шорох ластика здесь звучал отчётливее.

И теперь он был не в воздухе.

Он был впереди.

Мы пошли.

По мере движения я начала замечать странное: тени на стенах были чуть не те. Они опережали нас на долю секунды, как будто кто-то ещё шёл рядом, но не отражался в свете.

Я хотела сказать об этом, но в горле снова появилось напряжение.

Резонанс.

Комитет боится резонанса.

Значит, я подхожу близко.

Мы остановились у двери без ручки. На ней была врезана руна, похожая на глаз, закрытый тонкой линией.

Регистратор приложил ладонь.

Дверь открылась.

Внутри была комната, где не пахло бумагой.

Пахло камнем и металлом.

Посреди стоял стол, а на столе – книга. Не просто книга – толстый том с обложкой из материала, который не был кожей, но был слишком живым, чтобы быть тканью. Обложка словно впитывала свет.

– Резервный журнал, – сказал регистратор.

Он подошёл и положил на книгу печать.

– Начинаем акт сверки.

Вэйл встал справа от меня, Рен – слева. Я оказалась между ними, как между двумя законами: один – формальный, другой – скрытый.

Регистратор открыл книгу.

Страницы внутри не были белыми. Они были серыми, как утренний туман. И на них не было обычных записей. Только линии, похожие на водяные знаки, и тонкие серебряные символы, которые проявлялись, когда на них падал правильный свет.

– Объект, – сказал регистратор.

Он посмотрел на меня.

Я сделала шаг вперёд.

В тот момент, когда мои пальцы коснулись края страницы, по телу прошла волна холода. Не неприятного – узнающего. Как будто книга не была предметом, а системой, которая наконец получила доступ к тому, что искала.

Шорох ластика резко усилился.

И сразу же затих.

Наступила тишина, настолько плотная, что мне показалось: если я сделаю вдох, она треснет.

На странице проявились строки.

Не мой почерк.

Не реестровский.

Чужой – слишком красивый, слишком уверенный. Такой, каким пишут люди, которые привыкли, что их слова остаются навечно.

Регистратор наклонился.

– Вот, – сказал он тихо.

В верхней строке было: «Уступка права на имя».

Ниже – дата.

Ещё ниже – две стороны.

Сторона Первая: Комитет Регламентации Личностей.

Сторона Вторая: Элира Кассель.

Я увидела своё имя – и на секунду мир попытался сложиться. Не воспоминанием, а ощущением, как будто пазл нашёл край.

Но сразу же в горле поднялась тишина.

Камень.

Дверь.

Темнеющий мир.

Вэйл положил руку мне на плечо. Легко. Не как печать. Как удержание.

– Смотрите, – сказал он.

Я заставила себя смотреть дальше.

Внизу был пункт: «Переход права временный. Срок: до завершения процедуры коррекции. Условие: тишина. Куратор подписи: K.»

– Кто подписал за Комитет? – спросил Рен.

Регистратор провёл пальцем по строке.

Имя проявилось медленно, будто ему было неприятно показываться.

Кайр Келлен.

Я почувствовала, как в груди что-то сжалось.

Не память.

Отвращение.

Как к запаху, который однажды означал опасность.

– Келлен, – сказал Вэйл.

Впервые за всё время его голос изменился. В нём появилась жёсткость, которой я не слышала даже в коридоре с Комитетом.

– Вы знаете его, – сказала я.

– Да, – ответил Вэйл.

И я поняла: вот почему моя записка предупреждала про того, кто говорит только правду. Правда Вэйла всегда будет идти рядом с чужой правдой, которая оформлена лучше.

Регистратор закрыл книгу.

– Теперь это официально зафиксировано, – сказал он. – А значит, Комитет будет вынужден реагировать.

– Что значит «вынужден»? – спросил Рен.

– Значит, они попытаются либо забрать документ, либо забрать вас, – спокойно ответил регистратор.

Рен выругался тихо, почти беззвучно.

Шорох ластика вернулся.

Теперь он звучал прямо у двери.

Вэйл повернулся.

– Мы не одни.

Регистратор не выглядел удивлённым.

– Конечно, – сказал он. – Резервный журнал нельзя открыть так, чтобы об этом никто не узнал. Это его способ защищаться.

Дверь в комнату дрогнула.

Поверхность металла начала бледнеть, терять фактуру, превращаться в мутное пятно. Её не ломали – её отменяли.

Как будто кто-то снаружи проводил гигантским ластиком, стирая сам факт существования входа.

Я почувствовала, как внутри меня поднимается паника, но вместе с ней – странная ясность. Теперь у нас было имя. Не моё – их. И у этого имени были документы.

Келлен.

Я повторила это про себя. И в этот раз тишина внутри не смогла полностью задавить звук. Она только сжалась вокруг него, как вокруг раскалённого металла.

Я не сказала вслух. Но я почувствовала: буквы не исчезли. Они зацепились.

Вэйл посмотрел на меня, словно уловил эту внутреннюю попытку.

– Вы держитесь, – сказал он.

И в этих словах было почти что-то тёплое.

Дверь снова дрогнула. Сквозь полупрозрачный металл уже проступали силуэты.

Снаружи раздался мягкий голос – тот самый, приятный, как вежливый нож:

– Верховный регистратор. У вас ошибка в расписании. Откройте.

Тишина в комнате стала ещё плотнее.

Регистратор поднял печать.

– Вы хотите узнать, что такое власть, – сказал он спокойно. – Тогда сейчас самое время.

Он посмотрел на нас троих.

– Если они войдут – они сотрут акт. Значит, у нас есть только один шанс. Выносите оттиск и уходите. А я… – он улыбнулся почти незаметно, – …я останусь. И буду документом.

Рен побледнел.

– Вы не можете.

– Я могу, – ответил регистратор. – У меня есть печать. А печать – это единственная причина, по которой здесь ещё существует слово «нельзя».

Дверь почти исчезла.

Я вдруг поняла, что всё, что мы узнали, испарится вместе с нами, если мы не вынесем это наружу. И одновременно – что я впервые за долгое время не чувствую себя пустотой. Я чувствую себя задачей. Проблемой. Человеком, который нашёл подлог.

Вэйл взял меня за локоть.

– Идём, – сказал он.

Мы двинулись к задней стене, где я раньше не заметила узкую служебную дверь – такую же, как всё здесь: существующую, пока в неё верят.

Рен толкнул её, и мы шагнули в тёмный проход.

Скрежет ластика остался за спиной.

А впереди было только одно: холодный воздух, быстрые шаги и имя, которое наконец-то стало чужой слабостью.