Читать книгу Контракт Тишины - Группа авторов - Страница 9

Карточка-пропуск была холодной, как обещание, и гладкой, как ложь. Я держала её между пальцами так, будто она могла оставить на коже след – не чернилами, а будущими событиями.

Десять минут. Келлен сказал это так, будто дарил мне выбор. На самом деле он дарил только скорость.

Я вышла из ниши, где остался Вэйл, и сразу ощутила, насколько пустеет мир без его присутствия. Не романтично – физически. Воздух в горле стал тоньше, как если бы кто-то убрал невидимую подпорку изнутри. Тишина не сомкнулась, но поднялась ближе и присела на краю, наблюдая.

Элира, сказала я себе.

Имя отозвалось слабым теплом – как уголь, который ещё жив, но его легко задуть.

Я пошла туда, куда вели серебряные линии контура.

В Реестре маршруты редко бывают прямыми. Прямота – привилегия тех, кто сам рисует схемы. Мне же оставалось идти по подсказкам: рамка допуска, табличка, поворот, снова рамка. Каждая рамка реагировала на карточку коротким холодным миганием, будто записывала моё существование и сразу же жалела об этом.

Служащие на пути делали то, что у них получалось лучше всего: исчезали. Взгляды уходили в пол, руки – в папки, шаги – в сторону. Я чувствовала, как система мягко давит на них, внушая правильную модель поведения.

Не помогать.

Не видеть.

Не быть свидетелем.

И всё же один мужчина в сером жилете с эмблемой копиистов, проходя мимо, задержался на долю секунды и едва заметно качнул головой.

Не «нет».

Скорее «не делай этого».

Я почти остановилась, но не стала. Если бы я начала искать в чужих лицах союзников, я бы либо не дошла, либо дошла уже переписанной.

Контур вёл вниз.

Стены постепенно теряли торжественную белизну Магистрата и становились более рабочими: камень темнел, воздух холодел, светляки менялись на лампы под матовым стеклом. Здесь не было места благородным метафорам. Здесь пахло воском, металлом и влажной бумажной пылью. Местами я ловила тонкую сладость – как будто где-то рядом сушили свежие печати.

За очередным поворотом я увидела дверь без вывески, но с узкой серебряной полосой по периметру. Полоса была не украшением, а швом. Слишком ровным, чтобы быть просто декором.

Рядом – маленькая рамка допуска. На ней не было привычного узора. Только пустое поле и отверстие под карточку.

Комната согласования.

Слова не были написаны, но я знала их так же ясно, как знают, куда нельзя входить без разрешения.

Я вставила карточку.

Рамка мигнула.

Дверь не открылась сразу. Сначала в серебряной полосе прошёл едва заметный бегущий свет, будто система проверяла не пластик, а мою внутреннюю запись.

Горло сжалось.

Тишина поднялась выше, коснулась подбородка.

Элира, повторила я, и слово будто упёрлось в камень.

Дверь щёлкнула.

Открылась.

Я шагнула внутрь.

Комната была слишком чистой и слишком тихой. Не тишиной моего проклятия – другой, рукотворной. Это была тишина места, где слова не произносят, а оформляют. Стены – гладкий светлый камень. Потолок – низкий, с ровным светом. В центре – овальный стол из тёмного дерева, на котором лежали пустые бланки, серебряная пудра, нож для вскрытия печатей и чаша из матового стекла, похожая на сосуд протокола – но меньше и без прожилок.

В углу, за полупрозрачной перегородкой, я различила силуэт человека.

Верховный регистратор.

Он сидел, не связанный верёвками, не закованный, не избитый – Комитет был слишком изящен для грубости. Его удерживало другое. На горле – тонкая серебряная лента-печать. На запястьях – такие же, едва заметные. Не кандалы. Оформленные ограничения.

Он поднял голову.

Взгляд был усталый, но ясный. И в нём, как ни странно, не было паники.

Была злость.

Я сделала шаг к перегородке, и в этот момент дверь за спиной мягко закрылась.

Не хлопком.

Как печать.

Я оглянулась.

Замок щёлкнул тихо, будто извиняясь.

– Не бойтесь, – сказал голос.

Он возник не сразу, но идеально вовремя – как фраза в нужном пункте договора.

Келлен стоял у стены, в полутени, где свет падал так, что его лицо выглядело почти мягким. Он не улыбался широко. Улыбка была тонкой, словно он не хотел расплескать собственное удовольствие.

– Я вас провёл, – продолжил он спокойно. – Это редкий жест доверия.

– Это редкий жест наживки, – ответила я.

Мой голос прозвучал тише, чем в зале. Воздух здесь был другим. Здесь слова сразу становились материальными – и поэтому горло боялось.

Келлен чуть приподнял бровь.

– Вы научились отвечать.

– Я научилась считать, – сказала я. – И замечать, где начинается ловушка.

Он подошёл ближе – не ко мне, а к столу, будто хотел показать: всё официально. Его шаги были тихими, но каждый звучал в этой комнате почти громко.

– Не драматизируйте, Элира Кассель, – произнёс он.

Полное имя снова кольнуло в горле, но не задушило. Я удержалась. Мне даже стало чуть легче от этого: значит, в зале я действительно закрепила себя. Значит, тишина больше не абсолютна.

– Вы хотели увидеть регистратора, – сказал Келлен. – Он здесь. Я дал вам вход.

– Зачем? – спросила я.

– Чтобы вы поняли, что я могу быть полезен, – ответил он.

Я усмехнулась.

– Полезен – это когда вы не ставите метки и не душите, словом,

Келлен улыбнулся – мягко, почти сочувственно.

– Метки ставит система. Я лишь держу её стабильной.

Я посмотрела на регистраторскую ленту на шее человека за перегородкой.

– Стабильной, – повторила я.

Регистратор поднял руку и ударил пальцами по столу перед собой – три раза. Глухо. Он не мог говорить, но мог стучать.

Три удара.

Как «нет».

Келлен даже не повернул голову.

– Он всегда был театральным, – сказал он, будто обсуждал погодные условия.

Я сделала шаг к перегородке.

– Снимите печать.

– Зачем? – спросил Келлен.

– Он – свидетель.

– Он уже свидетель, – мягко ответил Келлен. – Только не ваш.

У меня внутри поднялась холодная злость.

– Вы держите его здесь, чтобы он не явился.

– Я держу его здесь, чтобы он не сделал глупость, – сказал Келлен.

– Глупость – это что? – спросила я. – Признать, что Комитет вмешивается в запись?

Келлен подошёл ближе. Теперь между нами было меньше двух шагов.

Я ощутила запах – чистый и холодный, как свежий лист. И под ним – тонкую металлическую ноту, словно от серебра. Запах власти.

– Элира, – произнёс он тихо.

Горло сжалось сильнее.

Я не отступила.

– Не пытайтесь, – сказала я. – Я не в зале. Здесь нет протокола, но есть мой слух.

Келлен улыбнулся.

– Здесь как раз нет протокола, – сказал он. – И именно поэтому я могу говорить с вами честнее.

Честнее.

Слово прозвучало почти смешно.

– Вы привели меня сюда не за честностью, – сказала я. – Вы привели меня сюда, чтобы я оказалась одна.

Келлен не стал отрицать.

– Конечно, – сказал он. – Вдвоём с магистратом вы становитесь… слишком плотной.

Я почувствовала, как по коже проходит тонкая дрожь – не от страха, от того, как он произнёс «плотной». В этом слове было одновременно профессиональное наблюдение и слишком человеческий оттенок.

И это бесило.

– Вы обещали возможность, – сказала я. – Давайте. Что вы хотите?

Келлен развернул ладонь – жестом человека, который предлагает ручку для подписи.

– Я хочу, чтобы вы перестали держаться за Вэйла, – сказал он.

– Я не держусь, – ответила я.

Ложь прозвучала даже мне самой.

Келлен чуть склонил голову.

– Вы держитесь. И он держит вас. Это не может быть устойчиво.

– А ваш вариант устойчив? – спросила я. – Уступка навсегда?

– Уступка до стабилизации, – поправил он.

– То есть навсегда, – сказала я.

Он улыбнулся шире.

– В некотором смысле, – признал он. – Но вы получите взамен больше, чем думаете.

Я чувствовала, как тишина внутри поднимается каждый раз, когда он говорит моё имя или касается тем, которые система считает «опасными». Комната согласования была устроена так, чтобы резонанс гас.

Они не удерживали меня руками.

Они удерживали средой.

– Вы хотите вернуть мне память, – сказала я. – Частично.

– Да.

– И вместе с ней привязку.

Келлен на секунду замер, словно удивился, что я уже знаю.

– Вэйл сказал, – произнесла я.

– Конечно, – сказал Келлен и впервые посмотрел на меня чуть внимательнее. – Он всегда говорит ровно столько, сколько ему выгодно.

Слова ударили по больному месту.

Мне захотелось вцепиться в них, как в доказательство его коварства.

Именно поэтому я заставила себя не реагировать.

– Я пришла не обсуждать Вэйла, – сказала я.

– Нет, – согласился Келлен. – Вы пришли за регистратором.

Он сделал паузу.

– И за собой.

Тишина внутри поднялась выше.

Не потому, что он прав.

А потому что он близок к правде.

– Позвольте мне поговорить с ним, – сказала я.

– Он не говорит, – ответил Келлен.

– Тогда дайте ему бумагу.

Келлен посмотрел на стол.

– Бумага – тоже голос, – сказал он.

– Значит, вы боитесь не слов, – сказала я. – Вы боитесь записи.

Келлен улыбнулся снова – но в улыбке появилась тонкая раздражённость.

– Я боюсь хаоса, – сказал он.

– Нет, – сказала я. – Вы боитесь свидетельства.

Я не была уверена, что имею право так говорить, но это было приятное чувство – говорить и не тонуть.

Келлен подошёл к столу и взял один из пустых бланков.

– Хорошо, – сказал он. – Пять минут.

Он положил бланк на край стола, ближе ко мне, и тонко улыбнулся:

– Но без игр. Без попыток вынести что-то из комнаты.

Я посмотрела на него.

– Вы серьёзно думаете, что я пришла сюда, чтобы украсть бумагу?

– Я серьёзно думаю, что вы пришли сюда, чтобы выжить, – ответил он.

И в этот раз его честность прозвучала почти по-настоящему.

Он провёл пальцем по серебряной полосе на перегородке.

Щель открылась.

Я вошла в маленькое пространство за стеклом.

Здесь воздух был чуть теплее. И пахло иначе: не Комитетом, а человеком. Старой бумагой, кожей, пылью – знакомым запахом того, кто всю жизнь жил в системе и всё равно оставался живым.

Верховный регистратор поднял на меня взгляд.

Он не улыбался.

Но в его глазах было нечто, похожее на уважение.

Он указал подбородком на моё запястье.

Я подняла рукав.

Линия метки была темнее.

Регистратор зло выдохнул – без звука: печать на горле держала.

Он взял бланк и быстро написал:

«НЕ ВЕРЬ ЕГО ВАРИАНТУ “ГОЛОСА”. ЭТО ОКОНЧАТЕЛЬНАЯ ПЕТЛЯ.»

Я кивнула.

Он продолжил:

«КЕЛЛЕН НЕ ОДИН. КОНТУР – НЕ ЕГО РУКА. ЭТО ЧУЖОЙ ИНСТРУМЕНТ.»

«Чужой».

Я почувствовала, как у меня по спине проходит холод.

– Ноль? – прошептала я, почти не осознавая, что произнесла вслух.

Регистратор дёрнулся, будто слово ударило.

Он написал:

«ИМЯ ЕЩЁ НЕ ЗНАЕМ. НО “К” – КРЮК. СТИРАЮТ ЧЕРЕЗ НЕГО.»

Я сглотнула.

Он резко зачеркнул слово и написал крупнее:

«ТЕБЕ НУЖЕН МОЙ СЛЕД.»

«След».

Я сразу поняла.

Его печать.

Его подпись.

То, что нельзя подделать без войны.

– Как? – спросила я тихо.

Регистратор взял мою ладонь – неожиданно твёрдо для старого человека – и прижал её к своему запястью.

Под рукавом у него был браслет.

Не украшение.

Печать.

Маленькое кольцо-рамка, внутри которого вращалась тонкая серебряная точка.

Он пальцем показал на браслет, потом на мою кожу, потом быстро написал:

«СВЕРКА ВНЕ ПРОТОКОЛА. ПЕЧАТЬЮ.»

Я посмотрела на его горло.

– Снять не получится.

Он написал:

«НЕ СНИМАТЬ. ПЕРЕНЕСТИ.»

Я нахмурилась.

Регистратор потянулся к моей руке и ногтем царапнул мне кожу у основания большого пальца.

Неглубоко.

Но достаточно, чтобы выступила капля.

Я вздрогнула.

Он посмотрел прямо в глаза, как будто спрашивал разрешения взглядом.

Я кивнула.

Капля крови на коже была странно яркой в этом стерильном свете. Он аккуратно коснулся её серебряной точкой на браслете.

Серебро потемнело.

И на моей ладони – в линии, где у меня всегда была родинка, – проступил маленький знак.

Не метка Комитета.

Другая.

Тонкая, почти невидимая.

След регистраторской печати.

Я почувствовала, как воздух в груди становится плотнее – не из-за Вэйла, а из-за того, что у меня появился собственный якорь, оформленный не Комитетом.

Регистратор быстро написал:

«ПОКА СВЕЖЕЕ – СКАЖИ “СВЕРКА”. У СТЕН ЕСТЬ СЛУХ.»

Я сглотнула.

– Сверка…

Слово прозвучало странно в комнате, где слова всегда были бюрократией. Но здесь оно стало магией.

Серебряная полоса на перегородке дрогнула.

Как будто действительно услышала.

Регистратор поднял взгляд к потолку и резко стукнул по столу.

Три раза.

Сигнал.

Я поняла: он зовёт не людей.

Он зовёт систему.

За перегородкой я услышала, как Келлен сказал что-то – раздражённо, коротко. Я не разобрала слова, но услышала тон.

Лёгкая трещина в его уверенности.

Регистратор быстро написал:

«ТЕПЕРЬ УХОДИ. ОН НЕ ДОЛЖЕН ВИДЕТЬ ЗНАК.»

Я спрятала ладонь, сжала пальцы в кулак.

– А вы?

Регистратор посмотрел на меня так, будто говорил глазами: я сделал свою часть.

Он написал всего два слова:

«Я – ДОКУМЕНТ.»

И это прозвучало страшнее всего. Документ можно удерживать бесконечно.

Я выдохнула.

– Я вернусь.

Регистратор ничего не написал.

Но глаза на секунду стали теплее.

Я вышла из-за перегородки.

Келлен стоял у стола. Поза была расслабленной, но воздух вокруг него стал чуть плотнее. Он почувствовал, что что-то изменилось.

– Вы получили, что хотели? – спросил он.

– Я увидела, что вы делаете, – сказала я.

Он улыбнулся.

– Я делаю порядок.

Я посмотрела на его белые перчатки.

– Вы делаете форму.

Келлен наклонил голову.

– И это спасает больше людей, чем вы думаете.

– Я – не «люди», – сказала я. – Я – конкретная.

Келлен подошёл ближе. Теперь его голос стал тише.

– Элира. У вас очень плохая привычка превращать личное в принцип.

– А у вас – превращать принцип в поводок.

Он улыбнулся шире.

– Вы талантливая, – произнёс он. – И красивая в этой вашей злости.

От этого комплимента меня передёрнуло. Не потому, что он был грубым. Он был точным, а значит – рассчитанным.

– Вам нельзя говорить так со мной, – сказала я.

– Почему? – спросил он. – Вы принадлежите магистрату? Или – вы боитесь, что вам понравится?

Слова ударили как тонкая игла. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу – от злости, от стыда, от того, что тело действительно реагирует на опасность.

Келлен сделал шаг ближе.

Горло сжалось.

Тишина поднялась резко.

Он использовал моё имя не вслух, а присутствием. Его сила была не в крике. В том, как он занимал пространство.

Я стиснула кулак – так, чтобы знак на ладони коснулся кожи и напомнил о себе.

– Сверка, – произнесла я.

Слово вышло хрипло.

Но вышло.

Серебряная полоса по периметру двери дрогнула.

Свет в комнате на секунду стал холоднее.

Келлен замер.

– Что вы сказали? – спросил он.

Я посмотрела прямо на него.

– Я сказала слово, которое вам не нравится.

Он улыбнулся, но улыбка стала пустой.

– Вы играете опасно.

– Вы тоже, – ответила я.

Келлен медленно снял одну перчатку.

Жест был слишком интимный для комнаты согласования.

Он показал голую ладонь – чистую, светлую, без следов.

– Понимаете, Элира, – сказал он тихо. – Я мог бы сделать так, чтобы вы вообще не вышли отсюда.

У меня внутри всё похолодело.

Но он продолжил мягко:

– Но мне не нужна ваша смерть. Мне нужна ваша подпись.

Я выдохнула.

– Тогда вы проиграли. Подписи не будет.

Келлен смотрел на меня несколько секунд. Потом снова надел перчатку.

– Жаль, – сказал он.

И в этом «жаль» было что-то почти искреннее. Или очень хорошая игра.

Он шагнул к двери и провёл карточкой по рамке.

Замок щёлкнул.

Дверь открылась.

– Идите, – сказал он. – Вернитесь в зал. Скажите магистратам свои красивые формулировки.

Он наклонился чуть ближе.

– Но запомните, Элира: каждый раз, когда вы будете произносить своё имя, кто-то будет слышать. И кто-то будет переписывать.

Я удержалась, чтобы не ответить.

Я просто вышла.

Коридор снаружи казался шумным после стерильной тишины комнаты. Даже шаги звучали громче. Контур всё ещё светился по стенам, как жила на теле здания.

Я шла быстро, держа ладонь с печатью сжатой, чтобы знак не увидели случайные глаза.

И всё же я чувствовала, как внутри меня что-то изменилось.

Теперь у меня был не только Вэйл.

У меня был след.

Я вернулась к арке Магистрата и прошла под рамкой допуска. На этот раз рамка мигнула иначе – будто почувствовала свежую печать на коже.

Зал заседаний встретил меня движением воздуха: перерыв подходил к концу. Люди возвращались на места. Писцы готовили перья. Сосуд протокола снова блестел в центре, как глаз.

Вэйл стоял у ниши и ждал.

Его лицо было ровным, но глаза выдавали напряжение. Когда он увидел меня, его плечи едва заметно опустились – как будто часть давления ушла.

Я подошла ближе.

– Вы вернулись, – сказал он.

Это было сказано так, будто он не позволял себе сделать это вопросом.

– Да, – ответила я.

Я хотела добавить что-то ещё. Про регистратора. Про печать. Про то, что я сделала.

Но в этот момент по залу прошёл короткий металлический звук.

Сосуд протокола потемнел по краю.

Старшая магистратка поднялась.

– Перерыв окончен, – сказала она. – Переходим к сверке полномочий.

И тогда я увидела, что к столу магистратов идёт человек.

Не Келлен.

Другой.

В сером плаще, без знаков Комитета, с пустым лицом, которое не хотелось запоминать.

Он нёс тонкую папку.

Папку без печати.

И именно это было страшнее всего.

В Реестре всё без печати либо не существует…

…либо находится выше печатей.

Человек остановился у стола, положил папку и произнёс ровно:

– Поступило распоряжение о немедленном закрытии дела. Основание: угроза системной стабильности.

В зале стало настолько тихо, что я услышала собственное сердцебиение.

Вэйл напрягся.

Келлен, сидящий в первом ряду, улыбнулся.

А на моём запястье метка Комитета вдруг вспыхнула жжением – как будто кто-то на другом конце линии резко дёрнул поводок.

Я сжала кулак, чувствуя под кожей новый знак регистраторской печати.

И поняла: десять минут, которые мне подарил Келлен, были не милостью.

Это было окно.

И оно только что захлопнулось.