Читать книгу Контракт Тишины - Группа авторов - Страница 7

Стук в дверь был не вопросом, а отметкой. Один короткий удар – без раздражения, без паузы на сомнение. Так ставят печать внизу страницы: проверено. Я узнала эту манеру раньше, чем услышала голос, и от этого внутри стало холоднее.

– Магистрат Вэйл. Это официальное уведомление. Откройте.

За дверью говорили так, будто уже вошли. Будто пространство между «попросить» и «взять» здесь давно отменили, и осталось только вежливое сопровождение насилия.

Я стояла у стола, пальцами чувствуя деревянную кромку. Под кожей на запястье ещё бледнела линия метки – ослабленная серебром, но не исчезнувшая. Она ныла, как старый ожог, о котором стоит только подумать, чтобы он вернулся. В горле, на задней стенке, поднималась знакомая тяжесть: тишина любила напряжение. Оно было для неё тем же, чем трещина для воды.

Вэйл стоял между мной и входом, не заслоняя, а выстраивая дистанцию так точно, будто измерял её линейкой. Лампа уже была погашена, кабинет тонул в полумраке. Светляк у окна давал мягкое, почти неофициальное сияние, в котором всё привычное – папки, печати, лупа – выглядело менее властным и чуть более человеческим. Это пугало почти так же, как голос за дверью.

– Он пришёл лично, – сказала я. Слова вышли тише, чем хотелось.

– Да, – ответил Вэйл.

Слишком спокойно. От спокойствия у меня начинала кипеть злость.

– Вы знали.

– Предполагал.

– Это одно и то же, – процедила я.

Он не стал спорить. Только достал из ящика тонкую серебристую рамку – инструмент, не украшение, – и поставил у порога так, чтобы любой, кто переступит, оставил след. Он делал это не демонстративно, а быстро и привычно. Как человек, который давно живёт в мире, где формулировка важнее крика.

– В моём кабинете действует протокол допуска, – сказал он. – Любой вошедший фиксируется.

– И, если он соврёт?

– Получит откат. Небольшой. Достаточно неприятный, чтобы запомнить, – сухо ответил Вэйл и, чуть помедлив, добавил: – В пределах закона.

Слово «закон» прозвучало почти как заклинание. Я могла ненавидеть его мир, но в глубине всё равно искала в нём хоть один якорь. Закон был таким якорем – пока его не стирали.

За дверью снова раздался стук. На этот раз – чуть медленнее.

– Магистрат.

Почти ласково.

Вэйл повернул голову ко мне.

– Когда я открою, не отвечайте ему сразу. Не смотрите вниз. Дышите.

– Вы говорите так, будто это приступ.

– Это и есть приступ, – ответил он. – Только оформленный.

Я хотела усмехнуться, но губы не слушались. Я вдруг осознала, что боюсь не столько Келлена, сколько собственной реакции на него: того, как тело может сделать меня удобной вещью, пока разум ещё будет спорить.

– Готовы? – спросил Вэйл.

Я могла сказать «нет». Это было бы честно. Но честность редко спасает.

– Открывайте.

Дверь щёлкнула и распахнулась.

Кайр Келлен вошёл так, будто кабинет принадлежал ему по умолчанию. Тёмная форма Комитета сидела на нём идеально, серебряный кант не ловил пылинки, перчатки были белыми – не от невинности, а от привычки не оставлять отпечатков. Он был красив той безупречной красотой, которую делает не природа, а уверенность, что мир обязан соглашаться. У таких людей даже дыхание звучит как подпись.

– Магистрат, – произнёс он и чуть наклонил голову. – Благодарю.

Серебряная рамка у порога вспыхнула холодным светом.

– Назовите себя и основание, – сказал Вэйл.

Келлен улыбнулся.

– Вы всегда любили церемонии, Ардан.

Имя прозвучало не как обращение, а как демонстрация права. У меня внутри что-то болезненно кольнуло: здесь большинство называло Вэйла «магистратом». Только те, кто слишком близко, могли позволить себе «Ардан». И близость Келлена выглядела грязно.

– Назовите себя, – повторил Вэйл.

Улыбка Келлена стала чуть шире.

– Кайр Келлен. Советник Комитета Регламентации Личностей. Основание визита: уведомление о временном изъятии порученного лица для корректировки записи.

Рамка мигнула и погасла.

Запись сделана.

Я почти почувствовала это физически: как будто в воздухе над порогом появилась тонкая строка, где его присутствие было не «возможно», а «есть».

– У вас нет полномочий «изымать» в обход акта сверки, – сказал Вэйл.

Келлен сделал вид, что вспоминает.

– Ах да. Акт.

Он перевёл взгляд на стол и заметил бумагу так, как замечают оружие: без эмоций, но с мгновенной оценкой угрозы.

– Верховный регистратор решил поиграть в принцип? Смело.

– Смело – это приходить в мой кабинет с попыткой саботажа, – ответил Вэйл.

– Я пришёл с уведомлением, – мягко возразил Келлен. – И, если позволите, с заботой.

Он посмотрел на меня – впервые прямо. Его взгляд не задержался на глазах; он скользнул по линии подбородка, по пальцам на столе, по запястью. Не как мужчина. Как оценщик, который знает цену вещи и проверяет, не подменили ли её.

– Элира, – произнёс он.

Имя легло на меня тяжестью. Горло схлопнулось, воздух превратился в камень. По краям зрения потемнело, будто кто-то медленно стирал контуры мира.

Я вцепилась в край стола, чтобы не упасть.

И тут же – ладонь Вэйла оказалась на моей спине, чуть ниже лопаток. Не ласково. Не властно. Ровно так, как удерживают человека, чтобы он не исчез.

Воздух вернулся.

– Вы не имеете права произносить её имя в моём кабинете как инструмент воздействия, – сказал Вэйл.

Келлен слегка приподнял бровь.

– Инструмент? Ардан, вы так романтично относитесь к юридическим формулировкам. Я всего лишь обращаюсь.

– Вы обращаетесь так, чтобы перекрыть ей дыхание, – ровно ответил Вэйл.

Келлен улыбнулся, как улыбаются люди, пойманные на мелочи.

– Хорошо. Тогда давайте без лишних… ощущений. Комитет уведомляет: порученное лицо подлежит корректировке и возврату записи в исходное состояние.

– «Исходное состояние» – это какое? – спросила я.

Голос вышел хрипло, но вышел. Я ухватилась за это, как за тонкую нить: факт, что я ещё могу говорить, был моим маленьким бунтом.

Келлен наклонил голову, будто слушал забавную просьбу.

– То, где вам легче, – сказал он. – Где вы больше не зависите от чужой руки.

Он кивнул на Вэйла.

Во мне поднялась ярость, горячая и чистая, и на секунду я даже обрадовалась ей: злость была моей. Не оформленной.

– Вы предлагаете мне «легче»: вам так удобнее, – сказала я.

– Я предлагаю вам вернуть себе голос, – ответил Келлен.

– Мой голос сейчас есть.

– Ваш голос сейчас – условный, – мягко возразил он. – Условие держит вас рядом с одним человеком. Это… ограничивает.

Слово прозвучало как непристойность. Как намёк на то, что близость между мной и Вэйлом – дефект, который нужно исправить.

Ладонь Вэйла на моей спине стала чуть твёрже.

– Вы играете на её страхе, – сказал он.

– Я играю на фактах, – ответил Келлен. – И на её праве. Не забывайте: уступка права на имя оформлена.

Он произнёс «уступка» с удовольствием.

– Временно, – сказал Вэйл.

– Временно – это навсегда, если запись постоянно «корректируют», – улыбнулся Келлен. – Мы очень терпеливые.

Он сделал паузу, будто давал нам время проглотить. Я ненавидела, что его паузы тоже были рассчитаны.

– Я пришёл не для войны, – продолжил он. – Я пришёл для сделки.

Сделка. В этом здании сделки всегда пахли металлом.

– Слушаю, – сказал Вэйл.

– Вы отдаёте порученное лицо на корректировку. Я возвращаю ей стабильный доступ к имени. Плюс – частичный возврат памяти.

Келлен посмотрел на меня, будто предлагал воду человеку, который задыхается.

– Вам это интересно, Элира.

Имя снова толкнуло в горло, но слабее. Я удержалась. Резонанс в кладовой был не красивой метафорой – он оказался сопротивлением.

– Я не верю вам, – сказала я.

– Это нормально, – ответил Келлен. – Веру можно оформить позже.

Он перевёл взгляд на Вэйла.

– А вы верите мне, Ардан?

Вэйл молчал секунду слишком долго.

Я увидела это – маленькую задержку, микротрещину в его идеально ровной поверхности. Значит, он знал больше. Значит, в этом предложении была техническая правда.

– Я верю, что вы способны на результат, – сказал он наконец. – И не верю в мотивацию.

– Мотивация у Комитета всегда одна: порядок, – легко ответил Келлен. – Вы же любите порядок.

– Я люблю закон.

– Закон – это порядок, который вам нравится, – улыбнулся Келлен.

От его улыбки хотелось смыть кожу.

– Давайте проще, – сказал он. – Мне не нужна ваша любовь, магистрат. Мне нужна ваша подпись.

Он вытащил тонкий лист – подготовленный.

Договор.

Я узнала форму мгновенно: место для печати, место для подписи, поля для «сторон». Место для моей подписи было выделено чуть темнее – как мишень.

– Вы пришли с готовым договором, – сказала я.

– В мире, где всё решают формулировки, импровизация – признак слабости, – ответил Келлен.

Вэйл шагнул вперёд, перекрывая линию между Келленом и столом.

– Вы не будете подписывать ничего здесь.

– Не вы решаете.

– В моём кабинете – я.

Келлен поднял руки, изображая примирение.

– Хорошо. Тогда пусть решит она.

Он снова посмотрел на меня.

– Элира.

Горло сжалось, но не до конца.

Я поймала этот момент и сделала то, что делала всю жизнь, пока у меня было имя: ушла в точность.

– Я хочу формулировку основания. ««Полную»», —сказала я.

Келлен чуть прищурился.

– Вы всё ещё аудитор.

– Это единственное, что у меня осталось.

Он склонил голову.

– Основание: добровольная уступка права на имя, оформленная вами. Условие – тишина. Куратор подписи – я.

– Инициатор вмешательства в контрольном журнале – тоже вы, – добавил Вэйл.

– Я не скрываю, – сказал Келлен. – Я горжусь.

Рамка у порога снова мигнула.

Келлен заметил и усмехнулся.

– Ваши игрушки всё ещё пытаются воспитывать взрослых.

А потом он сделал движение.

Быстрое, точное.

Не к моему горлу.

К моему запястью.

Келлен перехватил руку, повернул так, чтобы увидеть бледную линию метки под кожей, и нажал сильнее, чем требовалось. Боль вспыхнула мгновенно – не острая, а унизительная: боль от того, что тебя держат как предмет.

– Уже пытались ослабить, – сказал он тихо, почти ласково.

Эта «ласковость» была мерзкой. Она делала насилие приличным.

Вэйл схватил Келлена за запястье и оторвал его руку от моей. Быстро, без театра.

– Не трогайте её.

Голос Вэйла стал ниже. В нём появилась жёсткость, которую я слышала всего несколько раз – и каждый раз хотелось отступить: рядом с ней безопасно только тому, кто не является целью.

Келлен рассмеялся негромко.

– Вот так, – сказал он, и его взгляд стал острым. – Вот как выглядит ваша ставка.

Он посмотрел на меня.

– Вы думаете, он делает это из долга?

Кровь ударила в лицо. Не от стыда – от злости.

– Я думаю, вы слишком уверены в чужих мотивациях, – сказала я.

– Я уверен в механизмах, – ответил Келлен. – Мотивации – украшение.

Он отступил на полшага, снова становясь «официальным».

– Комитет даёт вам один час. Потом порученное лицо будет объявлено объектом принудительной коррекции. Все коридоры Реестра будут закрыты по контуру печати. Служащие получат инструкции.

Он улыбнулся так, будто обещал порядок.

– И да, – добавил он буднично, – Верховный регистратор уже на «совещании». Он там не один.

У меня внутри всё похолодело.

Келлен повернулся к двери. Рамка мигнула, фиксируя выход.

Он остановился на пороге и оглянулся:

– Элира. Подумайте. В моём варианте вам не придётся держаться за чужой рукав, чтобы дышать.

Он ушёл.

Дверь закрылась.

Только тогда я поняла, что дрожу всерьёз. Колени были ватными, пальцы – холодными, дыхание – слишком частым. Я ненавидела, что это похоже на слабость, хотя это был нормальный отклик тела на тщательно оформленную угрозу.

Вэйл смотрел на дверь пару секунд, как на строку, которую нельзя стереть одним росчерком.

– Он сказал про регистратора, – произнесла я.

– Я слышал.

Я повернулась к нему слишком резко.

– Тогда почему вы позволили ему войти?

– Я хотел, чтобы он оставил запись, – ответил Вэйл. – И я хотел услышать предложение.

– И услышали.

– Да.

Я шагнула ближе, и сама почувствовала, как воздух становится легче.

– «Частичный возврат памяти». Вы знаете, что это значит?

Вэйл помолчал. Это молчание было не запретом. Выбором.

– Ардан, – сказала я. – Это моё.

Он поднял взгляд.

– Комитет умеет возвращать куски воспоминаний, – сказал он. – Но цена всегда одна: вместе с памятью они возвращают привязку. Ту часть записи, которая делает вас… их.

Слова были сухими, а смысл – липким.

– То есть он вернёт мне «меня», но так, чтобы я стала удобной, – сказала я.

– Да.

Я опустилась на край стола и закрыла глаза. Внутри всё смешалось: страх, ярость, усталость и самый отвратительный из компонентов – соблазн. Не Келлен. Его предложение. Имя. Память. Без зависимости.

Я ненавидела себя за то, что на секунду это звучало как спасение.

– Сядьте, – сказал Вэйл.

– Я не ребёнок.

– Вы дрожите.

– Меня только что попытались купить.

– Вас только что попытались задушить, – поправил он. – Словом.

Я открыла глаза.

Он стоял близко. Слишком близко для «дела», слишком правильно для моей тишины. И я вдруг ясно поняла, что моя злость на зависимость – это не просто злость на механизм. Это злость на то, что мне нравится, как он держит линию. На то, что рядом с ним мир становится плотнее.

– Отойдите, – сказала я.

– Если я отойду, вам станет хуже.

– Я справлюсь.

Вэйл посмотрел на меня и сделал шаг назад.

Подчинился.

И это оказалось хуже любого сопротивления.

Тишина поднялась медленно, как вода. Воздух стал вязким, горло – каменным. Я почувствовала, как тело начинает искать опору – не идею, не аргумент, а тепло, присутствие, дыхание.

Я ненавидела себя за то, что знала решение.

Я шагнула к нему.

Тишина отступила.

Я остановилась почти вплотную и выдохнула:

– Ненавижу.

– Знаю, – сказал он.

Это «знаю» прозвучало как принятие. Как будто он заранее согласился платить за мою ненависть, если это удержит меня здесь.

Мне стало тесно в собственной коже. Я вдруг захотела сделать что-то, что будет моим, а не навязанным. Не реакцией тела. Не «процедурой спасения». Выбором.

Я взяла его за лацкан и дёрнула на себя.

Он удивился – едва заметно, на одну долю секунды, и это было приятно. Приятно видеть в нём не машину, а человека, который тоже может не успеть подготовиться.

– Это тоже процедура? – спросил он хрипло.

– Это мой выбор, – сказала я.

И поцеловала.

Не красиво и не медленно. Не как в историях, где чувства сначала аккуратно оформляют словами. Это был поцелуй из смеси злости и облегчения, из желания доказать себе, что я всё ещё управляю хоть чем-то в собственной жизни. Вкус у него был странный – металл и тепло. Как будто печати пропитали даже воздух.

Он не ответил сразу.

Пауза длилась вечность и один удар сердца.

Потом его рука легла мне на затылок – осторожно, почти вопросом. Прикосновение было таким точным, что я поняла: он спрашивает разрешение не словами, а самой бережностью.

Я не отстранилась.

И он ответил.

Поцелуй стал глубже, но не грубее. В нём было то, от чего у меня потемнело в голове: не просто желание, а признание реальности – мы живы, мы в опасности, и это тело ещё может чувствовать. Я прижалась к нему сильнее, и он выдохнул неровно, как человек, который держал контроль слишком долго.

Я оторвалась на мгновение.

– Стоп, – сказала я.

Он замер сразу.

Я удивилась этому – тому, как мгновенно он остановился. Не продолжил, не попытался убедить. Просто ждал.

– Скажи мне одно, – произнёс он тихо. – Сейчас. Ты хочешь этого?

Вопрос звучал не как проверка. Как граница.

Я посмотрела на него – на линию челюсти, на усталые тени, на перчатки, которые делали его всегда чуть недоступным. На то, как он смотрит – не берёт, а держит паузу, давая мне место.

– Да, – сказала я.

Слово вышло ровно.

Он кивнул едва заметно.

И притянул меня снова.

Его пальцы скользнули по моей спине – уверенно, но без грубости. Он не торопился, и в этом не было холодного расчёта. Скорее уважение к тому, что и так уже опасно. Я ощущала его дыхание у губ, тепло у груди и странную мысль: в мире, где любой контакт оформляют печатью, самое возбуждающее – это не запрет. Это согласие.

Его ладонь задержалась на моём запястье – там, где бледнела метка.

Кожа отозвалась чувствительностью. Нервной.

Я вздрогнула, и он тут же ослабил хватку.

– Болит? – спросил он.

– Нет. Просто… напоминает.

– Прости, – сказал он.

Слово прозвучало неожиданно. У них обычно есть «не предусмотрено». А здесь было «прости».

Я подалась к нему, стирая остатки дистанции, уже спокойнее. Без злости. С какой-то опасной благодарностью, от которой потом всегда больнее.

Где-то на границе слуха щёлкнуло.

Я отпрянула.

– Что это?

Вэйл замер, прислушался.

Щелчок повторился.

Третий.

Тонкий звук, как когда перо ставит точку.

– Они закрывают контур, – сказал он.

И всё в нём мгновенно изменилось: взгляд стал жёстче, дыхание ровнее, движения – точнее. Магистрат вернулся. Не потому, что перестал быть человеком – а потому что иначе нас раздавят.

Я почувствовала, как в груди что-то оборвалось: не поцелуй, не тепло. Пузырь, в котором мы на секунду спрятались.

– Час, – сказала я.

– Меньше, – ответил он.

Он быстро привёл в порядок стол: спрятал акт, убрал стекло, закрыл ящик с серебром. Движения человека, который привык работать под угрозой и всё равно не оставлять следов, которые могут использовать против него.

– Мы уходим, – сказал он.

– Куда?

– Туда, где Комитет не может закрыть воздух без шума, – ответил он. – В Магистрат. В зал.

– Это безумие.

– Это публично, – сказал Вэйл. – А значит, им придётся играть красивее.

Он на секунду задержал взгляд на моих губах.

Не как мужчина.

Как человек, который фиксирует факт.

– Потом, – сказал он, будто услышал мои мысли заранее.

Я ненавидела слово «потом». Оно всегда означало: сейчас выживем, а чувства оформим позже.

Он подошёл к двери.

– Когда выйдем, держитесь рядом.

– Не потому, что вы так хотите?

– Не потому, что я так хочу, – подтвердил он. И после паузы добавил тише: – Хотя и поэтому тоже.

Слова ударили неожиданно. Я не успела даже решить, что чувствую, как дверь открылась.

Коридор за порогом был уже другим.

Свет стал белее – холодным, проверочным. Таблички выглядели новыми, как только что наклеенные. Люди двигались слишком слаженно, с одинаковой осторожной торопливостью, будто им только что выдали одну инструкцию: не мешать и не видеть. В воздухе висело давление, как перед грозой, только без неба.

И по стенам тянулись тонкие серебряные линии – свежие, будто их провели минуту назад. Линии связывали двери, рамки, посты. Контур замыкался.

Скрежет ластика был уже не рядом.

Он был повсюду.

Вэйл сжал мою ладонь.

На этот раз не как фиксацию.

Как сигнал: я здесь.

Я ответила тем же – коротко, крепко.

Мы сделали несколько шагов, и я почувствовала, как тишина снова пробует меня на вкус: не всей силой, а маленькими уколами, как иглой. Прямо сейчас она не могла меня задушить – рядом был Вэйл и мой собственный только что произнесённый выбор. Но она уже знала, где искать слабину.

Сзади, где-то в глубине коридора, прозвучал знакомый голос Кайра Келлена – будто он говорил не нам, а зданию:

– Час закончился.

И Реестр начал стирать не бумагу.

Двери.

Маршруты.

Выходы.

Чтобы оставить нам только один путь: туда, где нас будут ждать.