Читать книгу Инстинкт хамелеона - Группа авторов - Страница 2

Утро ворвалось в кабинет Майи Сомовой не солнечным лучом, а унылым серым светом, заливавшим разложенные по столу фотографии. Снимки с места происшествия лежали перед ней в строгом порядке: общий план хаммама, тело крупнее, снимки шеи, кистей рук, ног. Стерильная, почти медитативная картина насилия.

Коляшин, стоя у окна с бумажным стаканчиком кофе, устало потирал переносицу.

– Предварительное заключение: смерть от механической асфиксии. Что-то вроде тонкого троса или гибкой струны. Никаких следов под ногтями, никаких защитных повреждений. Как будто она даже не поняла, что происходит. Или не сопротивлялась.

– Не сопротивлялась, – повторила Майя, не отрывая взгляда от снимка синеватого лица Елены Ветровой. Пустые глаза, приоткрытый рот. Ни ужаса, ни даже удивления. Какое-то пустое изумление. – Значит, либо её оглушили, либо она знала убийцу и доверяла ему настолько, что подпустила вплотную.

– Или он был профессионалом. Молниеносный захват сзади. Но тогда хоть какой-то след на спине, на халате… а нет. Мягкая ткань, и ничего.

Майя отложила фотографии и потянулась к стопке распечаток – расшифровка логинов доступа в хаммам за последние три дня. Единственное имя после одиннадцати вечера – Артем Волков. Код был использован ровно в 23:02 – за минуту до начала его эфира.

– Он активировал код дистанционно? – спросила она, хотя уже знала ответ.

– Нет. Датчик сработал на физический ввод цифр на панели у двери. Значит, он или кто-то другой был там в 23:02.

– И ушёл, не пользуясь помещением? Или… остался.

– И провёл там больше часа, убил Ветрову, вышел, не попав в поле зрения камер, и успел к началу эфира в 22:00? – Коляшин фыркнул. – Не сходится. Разве что у него есть двойник. Или он научился телепортироваться.

Майя закрыла глаза, пытаясь представить. Тёмный хаммам, подсвеченный синим. Тишина, нарушаемая только журчанием воды. Женщина приходит сюда одна… или её кто-то ждёт? Она раздевается, надевает халат, расслабляется. И тут из пара появляется он. Нет, не так. Он уже здесь. Он часть этой тишины. Подходит сзади, тонкая струна в руках…

Она встряхнула головой, гоня прочь образ. Нужны факты. А факты упрямо твердили: Волков не мог этого сделать. Запись эфира уже просмотрели технари. Никаких монтажных склеек, никаких признаков записи. Он реально отвечал на вопросы из чата, которые невозможно было предугадать. Он шутил, поправлял волосы, пил воду из своей фирменной стеклянной бутылки. И всё это время – с 22:00 до 00:00 – его лицо было в кадре. На фоне книжной полки его номера в «Акватике». Полка была узнаваема, на ней стояла странная статуэтка – японский нэцкэ в виде обезьяны, закрывающей глаза.

– Камеры в коридоре? – спросила Майя, уже зная, что услышит.

– Чистые. Волков вошёл в номер в 21:45 с сумкой (вероятно, с оборудованием для эфира) и не выходил до самого утра, когда мы к нему постучали. Никаких технических люков, потайных ходов в номере нет. Стены – монолит.

Тупик. Классический детективный тупик. Убийца-призрак.

– Покажи мне ещё раз фото интерьера хаммама, – сказала Майя. – Все. Даже те, что делали для обстановки.

Коляшин протянул ей планшет. Она начала листать. Синяя мозаика, мрамор, пар, конденсат на стенах… Она увеличила снимок дальней стены, противоположной двери. Там было большое, во всю стену, зеркало, слегка подёрнутое испариной. Обычная деталь для бани. На зеркале – разводы, случайные узоры, которые оставляет конденсат.

И тут её взгляд зацепился за что-то. В правом нижнем углу зеркала, почти у самой рамы. Не просто развод. Чёткий, почти геометрический отпечаток. Она увеличила ещё сильнее, пока пиксели не поплыли.

– Что это? – прошептала она.

Коляшин наклонился.

– Конденсат. Рукой, наверное, кто-то облокотился.

– Нет. Смотри. Это не ладонь.

Отпечаток был двойным, симметричным. Два мягких, плавных полуовала, разделённой в центре едва заметной вертикальной линией. И над ними – ещё одна, более размытая дуга.

– Это губы, – вдруг осенило Майю. – Кто-то прислонился к зеркалу губами. Смотри – верхняя губа, вот ямочка под носом, нижняя губа… И эта дуга сверху – может, кончик носа?

Коляшин присвистнул.

– Может быть. Но это могло появиться в любое время. Уборщицы протирают зеркала, но не насухо. Потом помещение наполняется паром, и старые отпечатки проявляются, как невидимые чернила.

– А ты не находишь, что это слишком… ровно? – Майя провела пальцем по экрану. – Это не размазанный след. Это аккуратный отпечаток. Как будто кто-то намеренно приложился к зеркалу. И посмотри на его положение. Он не на уровне лица стоящего человека. Он ниже. Значит…

– Значит, человек сидел на полу. Или наклонился. И смотрел в зеркало. Но что он мог там видеть? Своё отражение?

Майя медленно подняла глаза на Коляшина.

– Он видел отражение комнаты. И тела, которое лежало на платформе как раз в зоне видимости этого зеркала. Кто-то сидел здесь, на полу, смотрел в зеркало на труп. И приложился губами к стеклу.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только гулом системного блока.

– Это бред, – наконец выдавил Коляшин. – Садистский бред.

– Или послание, – возразила Майя. Она уже чувствовала холодок вдоль позвоночника. Этот отпечаток не был следствием борьбы или неосторожности. Он был намеренным. Ритуальным. Как поцелуй через стекло. Прощальный? Торжествующий? – Криминалисты на месте это заметили?

– Не сказали. Но они фокусировались на теле и непосредственной области вокруг. Зеркало в трёх метрах.

– Нам нужно туда. Сейчас.

Дорога до «Акватики» заняла сорок минут. По пути Майя молчала, глядя на проплывающие за окном серые дачи. В голове крутилась одна мысль: «Всё будет чисто. Как всегда». Чисто. Без следов. А этот отпечаток… он был не следом. Он был подписью. Художник, оставляющий автограф на готовой работе.

Хаммам «Сапфир» был уже открыт, его не стали опечатывать насовсем – отель давил. Но охрану у двери оставили. Внутри было прохладно и пусто. Воду отключили, пар не шёл. Мозаика тускло блестела в свете фонариков. Призрачная, стерильная тишина.

Майя прошла прямо к зеркалу. Теперь, без пара, оно было идеально чистым. Следов не было видно.

– Конденсат сошёл, – констатировал Коляшин. – Отпечаток исчез.

– Но его можно восстановить, – сказала Майя. – Если обработать поверхность парами цианоакрилата. Любой потожировой след проявится.

Она вызвала эксперта-криминалиста, который, кряхтя, разложил свой чемоданчик. Процедура заняла время. В маленьком помещении запахло суперклеем. Майя стояла в стороне, наблюдая, как на зеркале постепенно, как призраки из ничего, начали проявляться узоры – случайные отпечатки пальцев, размазанные полосы от протирки… И вот, в правом нижнем углу, чётко и ясно, проступил тот самый отпечаток.

Эксперт присвистнул.

– Да, это губы. И часть носа. Хорошо сохранились. Видите – даже мелкие морщинки, характерный рельеф. Это не случайность.

– Можно снять на плёнку? «Сделать слепок?» —спросила Майя, сердце её учащённо забилось.

– Можно. Но для идентификации… губы – не отпечатки пальцев. Хотя индивидуальные особенности есть. Но базы данных такой нет.

– Мне не нужна идентификация, – тихо сказала Майя. – Мне нужно понять форму. Улыбался он или нет?

Они все втроём наклонились над зеркалом. Отпечаток был странно спокойным. Верхняя губа была ровной, почти горизонтальной. Нижняя – чуть полнее, но тоже без напряжения.

– Уголки губ не приподняты, – заметил эксперт. – Скорее, нейтральное выражение. Но есть одна деталь… Видите, как нижняя губа чуть оттопырена в центре? Как будто человек слегка выпятил её, дул на стекло или… целовал его. Но без сильного давления.

Майя представила это снова. Человек сидит на холодном мраморном полу, в парной тишине, рядом – охладевающее тело. Он смотрит в зеркало, наблюдает за отражением своей работы. И подносит губы к стеклу. Не в порыве страсти, а с холодным, расчётливым любопытством. Или с удовлетворением. «Смотрите», —словно говорил этот след. Я был здесь. Я видел это. И мне понравилось.

– Снимите всё, что можно, – приказала Майя. – И проверьте всю поверхность зеркала. Может, есть ещё что-то.

Пока эксперт работал, она обошла хаммам, стараясь увидеть то, что не увидела в первый раз. Убийство здесь было актом глубокого интимного насилия, но без признаков обычной ярости. Это был холодный, методичный акт. Как хирургическая операция. Или художественное высказывание.

Её телефон вибрировал. Незнакомый номер.

– Сомова, – ответила она, отойдя в угол.

– Майя. Это Артем Волков. – Голос был таким же тёплым, каким она его запомнила, но с лёгкой ноткой озабоченности. – Я не хотел вас беспокоить, но… мне стало не по себе от нашей вчерашней беседы.

– В каком смысле? – Майя насторожилась.

– В том, что я, возможно, показался вам чересчур отстранённым. Эта трагедия… она меня потрясла. Но я привык справляться с чужими эмоциями, пропуская их через профессиональный фильтр. Иногда это выглядит как равнодушие. Я хотел извиниться, если произвёл такое впечатление.

Он читал её. Читал на расстоянии. Как будто знал, что она только что разглядывала след поцелуя на зеркале и думала о его холодности.

– Впечатления – не доказательства, господин Волков. Меня интересуют факты. Кстати, вопрос: вы вчера, активируя код в 23:02, заходили в хаммам?

Короткая пауза. Настолько короткая, что можно было принять за помехи в связи.

– Нет. Я сгенерировал код и… признаюсь, я хотел зайти, чтобы проверить обстановку перед медитацией. Подошёл к двери, ввёл цифры. Но потом вспомнил, что забыл в номере специальное полотенце. И решил, что вернусь позже. Так и не зашёл. Это было глупо с моей стороны, я создал ненужную запись в логе.

Объяснение было гладким, как зеркало после полировки. Слишком удобным.

– И вы никого не видели у хаммама в тот момент?

– Ни души. Было очень тихо. Вы же понимаете, в такое время гости либо в номерах, либо на процедурах, которые заканчиваются к десяти.

– Поняла. Спасибо. У меня работа, – она собиралась положить трубку.

– Майя, – он произнёс её имя так, словно осторожно брал хрупкую вещь. – Будьте осторожнее с тенями. Иногда, пытаясь разглядеть в них чудовище, можно не заметить, как сам становишься его частью.

Он положил трубку. Майя медленно опустила телефон, чувствуя, как неприятный холодок пополз по коже. Это была не забота. Это был намёк. Или предупреждение.

– Сомова! Иди сюда! – позвал её Коляшин у зеркала. Голос его был взволнованным.

Она подошла. Эксперт указывал фонариком на участок зеркала выше отпечатка губ.

– Смотри. Мы обработали ещё раз, с другим углом освещения.

Майя присмотрелась. Рядом с отпечатком, чуть левее и выше, проступил ещё один контур. Смутный, размытый. Как будто кто-то провёл по запотевшему стеклу кончиком пальца. Но не просто так. Это были линии. Буквы.

Они наклонились, пытаясь разобрать.

– Это… цифры? – предположил Коляшин.

– Нет, буквы. «Славянские», —прошептал эксперт. – Вроде бы… «Ѣ».

Майя моргнула. Буква, вышедшая из употребления. Ять.

– А рядом? Ещё?

– Ещё одна. «Ѧ». Юс малый.

Они молча смотрели на призрачные, почти мистические символы, проступившие на стекле, как письмо из прошлого.

– Что это значит? – спросил Коляшин, ошеломлённый.

Майя не знала. Но она чувствовала всем нутром, что это – ключ. Ключ не к тому, как совершено убийство, а к тому, почему. К внутреннему миру того, кто сидел здесь на полу, целовал зеркало и выводил на нём древние, забытые буквы.

Это был не просто убийца. Это был человек с посланием. С историей. С какой-то страшной, тщательно скрываемой эрудицией.

И самое пугающее было в том, что эти буквы, этот «поцелуй» – они не были предназначены для следствия. Их не должны были найти. Они были для него самого. Ритуал. Церемония завершения.

«Всё будет чисто. Как всегда».

Но чистота эта была обманчива. Под ней скрывался узор. Сложный, изощрённый и очень, очень опасный узор.

– Консервируйте это, – тихо приказала Майя. – И никому ни слова. Абсолютно никому.

Она вышла из хаммама, чувствуя, что игровое поле только что радикально изменилось. Они больше не искали убийцу. Они пытались прочесть книгу, написанную невидимыми чернилами на стенах морга. И первый символ в этой книге был улыбкой, отлитой в холодном стекле. Улыбкой хамелеона, который уже начал менять окраску, подстраиваясь под новый фон – фон расследования, в которое он, казалось, был втянут против своей воли.

Но Майя всё больше убеждалась: он был здесь не против своей воли. Он был здесь, потому что это была его сцена. А они все – лишь зрители в первом ряду.