Читать книгу Инстинкт хамелеона - Группа авторов - Страница 3

Решение встретиться с Волковым на его территории было тактическим, но Майя тут же начала его проклинать. Его кабинет находился не в стеклянной высотке, а в старом, реконструированном особнячке в тихом переулке. Это место дышало не деньгами, а вкусом. Сдержанная вывеска, просто «Артем Волков. Психотерапия. Консультирование». Никаких кричащих «Доктор» или «Профессор». Самоуверенная скромность.

Майя нажала кнопку домофона, и дверь бесшумно отъехала в сторону. Внутри пахло старым деревом, воском и чем-то едва уловимым – сандалом, может быть, или сушёной лавандой. Приёмная была пуста. Ни секретаря, ни навязчивой музыки. Только мягкий свет от торшера и глубокая, давящая тишина.

– Майя, я рад. Проходите, пожалуйста.

Он появился в дверях своего кабинета так же бесшумно, как открылась входная дверь. Сегодня на нём был не джемпер, а светло-серая рубашка с открытым воротом и тёмные брюки. Одежда, стирающая социальные сигналы: не строгий костюм врача, но и не расслабленный домашний вид. Золотая середина. Нейтральная территория.

– Спасибо, что нашли время, – сухо сказала Майя, проходя мимо него в кабинет.

Комната была просторной, но не пустой. Книги от пола до потолка, не только по психологии, но и по философии, искусству, даже астрономии. Большой дубовый стол, на котором царил образцовый порядок: ноутбук, блокнот, пара ручек. И два кресла у низкого столика у окна – не напротив друг друга, как в классической терапевтической схеме, а под углом, чтобы сидящие могли смотреть в одном направлении. Техника «мы с тобой против проблемы».

– Присаживайтесь, где вам удобно, – сказал Волков, жестом указывая на оба кресла. Он не сел первым, давая ей выбор. Маленькая уступка контроля, чтобы завоевать доверие.

Майя выбрала кресло, из которого лучше был виден выход. Он заметил этот взгляд и едва заметно улыбнулся уголком губ – не насмешка, а понимание. Да, я знаю, ты настороже. Это разумно. Он сел в соседнее кресло, откинувшись спокойно, но не развалившись.

– Прежде всего, хочу выразить искренние соболезнования вашей работе, – начал он, складывая руки на коленях. – Расследование убийства – это колоссальная психологическая нагрузка. Особенно такого… безупречного, если можно так выразиться.

Он произнёс последнее слово без иронии, как констатацию факта. Но Майя поймала его. Он использовал её же мысли.

– Вы считаете это убийство безупречным? – спросила она, доставая диктофон. – Можно?

– Конечно. Я – за прозрачность. – Он кивнул на диктофон. – И да, с технической точки зрения – да. Ни свидетелей, ни очевидных мотивов, у главного подозреваемого алиби, высеченное из цифрового камня. Это пугает. Это выходит за рамки обычной криминальной страсти. Здесь чувствуется… интеллект.

Он говорил с ней как коллега. Не как подозреваемый со следователем, а как два аналитика, разбирающие сложный случай. Он сразу создал альянс. Мы с тобой против этой загадки.

– Интеллект предполагает цель, – парировала Майя, включая диктофон. – Какую цель, на ваш взгляд, мог преследовать убийца?

Волков задумался, его взгляд ушёл куда-то в пространство за окном, где качались голые ветви клёна.

– Цель может быть не внешней, а внутренней. Не «получить что-то», а «почувствовать что-то». Доказать себе свою исключительность. Свою способность обойти систему. Для некоторых умов самый сильный наркотик – это ощущение собственного превосходства. И безнаказанности.

Он говорил о преступнике в третьем лице. Уверенно, отстранённо. Но в его словах была та самая «внутренняя» логика, которая так беспокоила Майю.

– Вы как психолог могли бы составить портрет такого человека?

Он повернул к ней голову, и его глаза стали чуть острее, профессиональнее. Оттенок сменился. Из эмпатичного собеседника он превращался в строгого аналитика.

– Сложно без данных. Но гипотетически… Это человек с высоким IQ, вероятно, прекрасный имитатор. Он умеет читать людей и подстраиваться под их ожидания. Возможно, у него есть профессия, где этот навык ценится – актёр, адвокат, психолог. – Он сделал паузу, давая ей впитать. – Он не социопат в классическом понимании. Социопат не нуждается в таком изяществе. Ему нужен контроль, да, но также и… признание. Даже если признаёт его только он сам.

– Признание чего?

– Своей уникальности. Того, что он выше правил. Что он – художник, а мир – его холст. Убийство для него – не акт насилия, а высказывание. Шедевр.

В кабинете стало тихо. Майя чувствовала, как её собственные формулировки, её ночные догадки, облекаются в его спокойные, умные слова и возвращаются к ней, выглядя ещё более убедительными.

– А эмоции? Гнев, месть, страх?

– Скорее, их полное отсутствие в момент действия. Холодная, чистая практичность. Но после… после может наступать фаза своеобразной эйфории. Ритуала. Закрепления успеха.

Ритуал. Отпечаток на зеркале. Буквы. Майя едва не дрогнула, но удержала лицо каменной маской.

– Вы говорите так, будто знаете такого человека.

Волков улыбнулся – печально, устало.

– Я знаю человеческую психику. И её тёмные стороны. В своей практике я сталкивался с людьми, обладающими подобными… наклонностями. Они редко становятся убийцами. Чаще – манипуляторами, токсичными партнёрами, гуру сект. Но потенциал схож.

Он снова сменил регистр. Теперь он был не просто аналитиком, а опытным практиком, уставшим воином на поле битвы с человеческим безумием. Он позволил ей заглянуть за кулисы своей профессии, показал свою уязвимость – усталость от постоянного столкновения с тьмой.

– Это должно тяжело даваться, – сказала Майя, меняя тактику. Если он играет в откровенность, она сделает вид, что клюнула. – Видеть всё это.

Он вздохнул, и это был не наигранный, а самый что ни на есть настоящий, глубокий вздох.

– Иногда кажется, что я коллекционирую чужие демонов. И по ночам они шепчутся в моей голове. – Он посмотрел на неё прямо. – Вы, наверное, понимаете. У вас, наверное, бывает то же самое. Тени жертв. Взгляды с фотографий.

Он попал в точку. Мёртвые глаза Елены Ветровой преследовали её последние ночи. Он угадал. Или прочитал по едва заметным теням под её глазами, по манере слишком крепко сжимать ручку.

– Бывает, – коротко признала она, не желая углубляться.

– Поэтому мы и сгораем на работе, – мягко сказал он. – Потому что берём на себя боль, которая нам не принадлежит. Вы выглядите истощённой, Майя. Простите за прямоту.

Это было уже второе замечание о её состоянии. Не как комплимент, не как жалость, а как диагноз коллеги. Это раздражало. И… трогало. Потому что это была правда.

– Давайте вернёмся к делу, – отрезала она. – Елена Ветрова была участницей вашего ретрита. Что вы можете сказать о ней? О её состоянии?

Волков на мгновение задумался, его лицо стало сосредоточенным.

– Тревожная. Умная. Ищущая. Она пришла на ретрит с запросом на «тишину», но сама была полна внутреннего шума. Очень контролирующая себя женщина. Даже в расслабленном состоянии её плечи были чуть подняты, как будто в ожидании удара.

– У неё были конфликты с кем-то? Может, она что-то знала? О ком-то?

– Нечто компрометирующее? – Он покачал головой. – На групповых сессиях она говорила мало. Скорее, наблюдала. Если бы у неё был такой секрет, она бы не стала его афишировать. Но… – он сделал паузу, будто колеблясь, стоит ли говорить. – На одной из сессий, когда мы говорили о доверии, она сказала странную фразу. «Самые опасные люди – это те, кто носит твоё лицо». Все подумали, что это метафора про внутренних критиков. Но сейчас…

Он позволил фразе повиснуть в воздухе. «Носит твоё лицо». Майя вспомнила хамелеона. Имитатора.

– Вы думаете, она могла кого-то подозревать? Видела чьё-то истинное лицо под маской?

– Возможно. Но если и так, то она никому об этом не сказала. Во всяком случае, мне.

Майя почувствовала лёгкое головокружение. Он вплетал в разговор её собственные метафоры, делая их общими. Он был не просто подозреваемым – он был зеркалом, которое отражало её самые глубокие страхи и подозрения, придавая им форму и вес.

– Артем, – впервые назвала она его по имени, чтобы посмотреть на реакцию. Он не дрогнул, только его взгляд стал чуть внимательнее, теплее. – Откровенно. Вы верите, что убийца мог быть среди участников ретрита? Или… кто-то из персонала?

Он откинулся в кресле, и его поза стала ещё более открытой, уязвимой.

– Майя, я хочу помочь. И я буду говорить то, что думаю, даже если это неприятно. Да, мог. Любой из них. И любой из нас способен на ужасные вещи при определённых условиях. Я как психолог в это верю. Но чтобы спланировать такое… Это требует не условий, а природы. И такой человек в моём близком окружении… – он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была искренняя усталость, даже отвращение. – Это заставляет меня сомневаться в собственном профессионализме. В своей способности видеть людей.

Он ударил по её слабому месту – по профессиональной гордости. И тут же показал, что разделяет её боль. Мы оба терпим неудачу. Мы оба не видим чего-то важного.

Майя ловила себя на мысли, что ей нравится с ним говорить. Он был умным, проницательным, и в его словах не было ни капли снисхождения или мужского покровительства. Он видел в ней равную. Более того – он нуждался в её взгляде, её оценке. Он делал её соучастником своего собственного расследования.

И это было опасно. Её мозг, натренированный годами, кричал: «Манипуляция! Он ведёт тебя!» Но её усталая, измученная душа цеплялась за это чувство понимания, за эту иллюзию союза.

– Убийца оставил на месте преступления… некий след, – осторожно начала Майя, наблюдая за его лицом. – Не материальный, а скорее, символический. Как будто подпись.

Лицо Волкова выразило живой, неподдельный интерес. Не тревогу, а чистый, почти академический интерес.

– Серьёзно? Что именно?

Она не сказала про губы и древние буквы. Сказала обобщённо.

– Нечто, указывающее на ритуальность. На то, что это было для него важно не как акт, а как… процесс.

Волков медленно кивнул, его глаза загорелись.

– Это подтверждает гипотезу о художнике. Он подписывает свою работу. Не для публики, а для себя. Чтобы отделить её от обыденности, возвести в ранг искусства. Это его способ присвоить себе контроль над хаосом смерти. Очень архаично, очень… глубоко лично.

Он говорил с таким увлечением, что на секунду Майя забыла, что он может описывать самого себя. Или он был настолько гениальным актёром, что мог разделять себя на аналитика и субъекта анализа?

– Вы могли бы помочь? – спросила она, уже почти зная ответ. – Проанализировать символ? Дать возможные трактовки?

Он помолчал, глядя на свои сложенные руки.

– Это будет нарушением всех возможных этических норм моей профессии, – сказал он тихо. – Но учитывая, что речь идёт о поимке маньяка… Да. Я помогу. При одном условии.

– Каком?

– Вы будете держать меня в курсе. Не как подозреваемого, а как консультанта. И… вы будете осторожны. Если этот человек так умён, как мы думаем, он уже знает, что вы ищете эти символы. Он может захотеть… продолжить диалог.

Холодок пробежал по спине. Продолжить диалог. Через новое убийство? Через новую «подпись»?

– Вы думаете, он не остановится?

Волков посмотрел на неё, и в его тёмных глазах отразилось что-то древнее и очень печальное.

– Художник, нашедший свою музу, редко бросает её после одного эскиза, Майя.

Он проводил её до двери. В прихожей он вдруг остановился.

– Кстати, у вас упала вот это, – он наклонился и поднял с пола перо от её ручки, которое она не заметила. Его пальцы слегка коснулись её ладони, когда он передавал его. Прикосновение было тёплым, быстрым, ничего не значащим. Но Майя почувствовала внезапный, иррациональный трепет.

– Спасибо.

– Всего доброго, Майя. И помните про тени, – он улыбнулся своей мягкой, понимающей улыбкой. – Иногда лучший способ их разглядеть – не смотреть прямо, а увидеть боковым зрением.

Она вышла на холодный воздух, и он показался ей спасением. Она сделала несколько шагов по переулку, потом обернулась. Он стоял в освещённом окне своего кабинета на втором этаже, наблюдая за ней. Не скрываясь. Просто стоял. И махнул ей рукой на прощание.

Майя быстро отвернулась и зашагала к своей машине. Её руки дрожали. Она села за руль, закрыла глаза и глухо выругалась.

Он был идеален. Идеальный подозреваемый, потому что ни одно подозрение не прилипало к нему. Идеальный консультант, потому что он читал её мысли. Идеальный… почти что союзник.

Он играл в цвета. Сначала был нейтральным серым – профессионалом. Потом стал тёмно-синим – усталым знатоком тьмы. Затем примерил цвет понимания, сочувствия. И каждый оттенок ложился на неё, как идеально подобранный грим, маскирующий её собственную настороженность.

Хамелеон.

И самое страшное было не в том, что он менял окраску. А в том, что она, Майя Сомова, следователь с десятилетним стажем, хотела верить в тот цвет, который он показывал прямо сейчас. Хотела видеть в нём умного, уставшего, красивого мужчину, который понимает её бремя лучше, чем кто-либо.

Её телефон завибрировал. Сообщение от Коляшина.

«Майя, срочно вернись. Нашли кое-что в биографии Ветровой. Она пять лет назад проходила курс терапии. Угадай у кого».

Майя медленно опустила телефон на пассажирское сиденье. Она даже не нуждалась в ответе. Она уже знала его. Знать его – значило чувствовать, как земля окончательно уходит из-под ног, оставляя только тонкий, хрупкий лёд иллюзии, под которым плавала улыбка, отлитая в холодном стекле.

Он не просто знал жертву.

Он её лечил.

И теперь лечил – или заражал – следователя, который её расследовал.

Игра в цвета только начиналась. И её фигуры расставлял он.