Читать книгу Инстинкт хамелеона - Группа авторов - Страница 4

Пыль танцевала в луче света, пробивавшегося сквозь щель в потёртых шторах. Комната была маленькой, заставленной книжными полками до самого потолка. Запах старости, пыльной бумаги и сладковатый, неприятный аромат перезрелого яблока, забытого на подоконнике.

Мальчик сидел на полу, поджав под себя ноги. Ему было четырнадцать, но выглядел он на одиннадцать – худой, бледный, с большими, слишком внимательными глазами. В руках он держал книгу – не школьный учебник, а старый, в потёртом кожаном переплёте, том о мимикрии в животном мире. Страницы были пожелтевшими, шершавыми.

Но его взгляд был прикован не к книге. Перед ним, на низком столике, стоял террариум. Небольшой, аквариумного типа. Внутри – несколько веток, искусственный лист, миска с водой. И Он.

Хамелеон.

Его звали Гектор. Не мальчик – ящерица. Мальчика звали… неважно. Имя было просто ярлыком, который носили другие. Оно не описывало сути. А суть была вот здесь, за стеклом.

Гектор был спокоен. Его выпуклые, независимо вращающиеся глаза смотрели в никуда и одновременно видели всё. Он был грязно-зелёного цвета, под цвет искусственной листвы. Совершенно неотличим. Мальчик затаил дыхание, наблюдая за чудом.

Это не было чудом природы для него. Это было откровением.

Он медленно поднял руку и приложил ладонь к стеклу с внешней стороны. Хамелеон не дрогнул. Он был частью пейзажа. Невидимкой.

– Чтобы стать невидимым, – шептал мальчик, губы его едва шевелились, – нужно перестать быть собой. Всего на секунду. Это и есть свобода.

Он повторял эту фразу как мантру, вычитанную в одной из дедушкиных книг по восточной философии. Но там говорилось о просветлении, об отказе от эго. Для него это означало нечто более практическое, более осязаемое. Спасение.

За дверью послышались шаги – тяжёлые, неуверенные. Деда. Мальчик не пошевелился. Шаги прошли мимо, скрипнула дверь в ванную, послышался кашель. Потом – запах дешёвого табака. Дедушка курил, сидя на унитазе, с открытой дверью. Он всегда так делал. Говорил, что иначе «задохнётся в этой конуре».

Конура. Так он называл трёхкомнатную квартиру в старом доме, где пахло капустой и отчаянием. Мальчик ненавидел этот запах. Он въедался в одежду, в волосы. В школе над ним смеялись. «От тебя пахнет, как от бомжа!» – кричал Витёк, сын участкового, здоровый, розовощёкий бычок.

Первая линька произошла именно после этого. Не физическая – ментальная.

Он встал, подошёл к зеркалу в прихожей. Оно было старым, с потёками ртути, искажало лицо, делая его то длиннее, то шире. Он смотрел на своё отражение: большие испуганные глаза, тонкие губы, веснушки. Лицо жертвы. Лицо того, над кем смеются.

«Перестать быть собой».

Он закрыл глаза. Вспомнил Витька. Его развязную ухмылку, манеру раскачиваться на стуле, закладывая большие пальцы за ремень джинсов. Его голос – громкий, с хрипотцой от раннего курения. Его словечки: «чё», «гонишь», «норм».

Мальчик открыл глаза. И начал меняться.

Он расправил плечи, вобрав в себя весь воздух вокруг. Подбородок приподнял. Уголки губ сами собой потянулись вниз, в пренебрежительную гримасу. Он посмотрел в зеркало уже не своими, а Витькиными глазами – тупыми, самоуверенными, с вызовом.

– Чё уставился? – произнёс он вслух. Голос. Здесь было сложнее. Его собственный был тихим, высоким. Он сглотнул, представил, как звук рождается не в горле, а где-то в грудной клетке, идёт через носовую полость. – Гонишь, – пробормотал он снова. Уже лучше. Была та самая хрипотца, тот самый грубый тембр.

Он проделал это несколько раз. Сначала неуклюже, потом всё лучше и лучше. Он копировал не просто слова, а мимику, взгляд, напряжение в мышцах шеи. Он становился Витьком. На несколько секунд его страх, его ненависть, его собственное «я» растворились. Он был пустым сосудом, который наполнился чужим характером, как хамелеон наполняется цветом фона.

Это было головокружительно. Это была власть.

На следующий день в школе он применил свой навык. Урок литературы. Учительница, Анна Петровна, вечная жертва Витька и его компании, пыталась провести опрос. Витёк, как обычно, сидел с разваленной позой, кидал в неё комочки бумаги.

– Виктор, может, ты всё-таки расскажешь нам про образ Татьяны? – с безнадёжной ноткой в голосе спросила Анна Петровна.

– А чё рассказывать? – отмахнулся Витёк. – Заскокушка. Письма мужикам пишет.

Класс загоготал. Учительница покраснела, её губы задрожали.

И тут мальчик, сидевший всегда на задней парте тихо, поднял руку.

– Анна Петровна, можно я?

Все обернулись к нему с удивлением. Он никогда не вызывался. Анна Петровна с надеждой кивнула.

Он встал. Но встал не так, как обычно – сгорбившись, съёжившись. Он встал, как Витёк. С той же расслабленной, чуть развязной манерой. Руки в карманы. Голова слегка набок.

– Образ Татьяны, – начал он, и его голос прозвучал странно. Не его. Громче, глубже. – Это, типа, не заскокушка. Это… душа народная. Которая в оковах светских условностей.

В классе повисла тишина. Все смотрели на него, широко раскрыв глаза. Анна Петровна замерла с мелом в руке.

– Она чиста, – продолжал мальчик, всё больше входя в роль. Он не просто говорил слова из учебника. Он говорил их с интонациями Витька, с его грубоватыми акцентами, но смысл был точным, литературным. – А Онегин – пустышка. Модный франт. Она его любила, а он… – он сделал характерный жест Витька – щёлк пальцами. – Пофиг. Потом осознал, да поздно. Классика.

Последнее слово он произнёс с той самой витькинской снисходительной ухмылкой, которая означала: «Ну, вы же понимаете, о чём я».

Витёк смотрел на него, и на его тупом лице медленно проползало понимание, смешанное с яростью. Его передразнивали. Но не просто передразнивали – его использовали. Его оболочку наполнили чем-то умным, что было для Витька недоступно. Это было оскорблением на каком-то глубинном уровне.

Анна Петровна смотрела на мальчика, и в её глазах стояли слёзы. Но не от жалости. От изумления. От благодарности.

– Спасибо, – прошептала она. – Очень… неординарная трактовка.

После звонка Витёк подошёл к нему, упираясь грудью.

– Ты что, урод, ко мне прикалываешься?

Мальчик посмотрел на него. Но посмотрел не своими прежними, испуганными глазами. Он посмотрел на Витька глазами Анны Петровны – усталыми, полными жалости и превосходства.

– Отстань, Виктор, – тихо сказал он, но так, словно это был приговор. – Ты же даже не понял, в чём прикол.

И он развернулся и ушёл, чувствуя, как Витьк замер у него за спиной, обезоруженный. Не физическим превосходством, которого не было, а чем-то другим. Неуязвимостью.

Это была первая настоящая линька. Он сбросил кожу жертвы. Он понял, что сила – не в кулаках, а в умении быть другим. В умении надевать чужие жизни, как костюмы. Каждый костюм давал новые возможности, новую защиту.

Он вернулся домой, в свою комнату, к террариуму. Гектор сегодня был коричневым, под цвет ветки, на которой сидел. Он снова менялся. Безупречно.

– Ты понимаешь, – шептал мальчик, прильнув лбом к прохладному стеклу. – Ты понимаешь, что быть никем – это и есть быть всем.

Следующие месяцы стали для него лабораторией. Он изучал людей, как учёный изучает виды под микроскопом. Учитель физики – резкие, отрывистые движения, специфические словечки «так-с», «следовательно», сухой юмор. Одноклассница-отличница – лёгкая сутулость от тяжести рюкзака, привычка теребить кончик волос, когда думает, застенчивая улыбка. Директор школы – важная, неторопливая походка, низкий, «благородный» голос, паузы в речи.

Он тренировался дома, перед зеркалом. Сначала – отдельные черты. Потом – целые образы. Он обнаружил, что у него феноменальная память на детали и пластичное лицо. Он мог изменять не только голос и манеры, но и, казалось, саму структуру своего лица – за счёт напряжения разных групп мышц.

Однажды дед застал его за этим занятием. Старик стоял в дверях, наблюдая, как внук, сгорбившись и перебирая невидимые бусы, бормочет что-то тонким, писклявым голосом старушки из соседней квартиры.

– Что ты делаешь? – хрипло спросил дед.

Мальчик обернулся, и его лицо за секунду стало обычным, пустым.

– Ничего. Учусь.

Дед покачал головой, мутные глаза его выражали непонимание и смутную тревогу.

– Бесы в тебе водятся. Как в твоей матери.

Мать. Эту тему не поднимали никогда. Она ушла, когда ему было пять. Сказали – «не выдержала». Он почти не помнил её лица. Только запах духов – резкий, цветочный, и чувство, как что-то тёплое и живое навсегда отрывается от него. Может, дед был прав. Может, бесы – это и есть эта пустота внутри, которую можно заполнить только чужими лицами.